Чагдар заснуть не мог. Голова разрывалась от мыслей, а сердце – от тяжелых чувств. Кто виноват в том, что люди от голода дошли до скотства? Почему в Москве столько еды, а в Самаре ее все еще нет? Должны ли государству крестьяне за то, что получили землю в пользование? Не мог он ответить себе на эти вопросы. И не было рядом Канукова, чтобы разъяснить, что к чему.
На царицынском вокзале поезд из Москвы ждали. По перрону растянулась шеренга девочек и мальчиков с красными платками на шее. Двое били в барабаны, еще двое держали за древки растянутый лозунг «Слава делегатам XII съезда РКП(б)!». У мягкого вагона уже выстроилась группа встречающих – военных и штатских. Рабочие с завода «Баррикады», проходя мимо мягкого вагона, дружно крикнули «Ура!».
У вокзала, дырявившего лазоревое небо двумя тонкими серебристыми шпилями, стояла наскоро сколоченная трибуна, с нее какой-то лопоухий парень читал стихи:
Вас встречают звуки часовых заводов,
часовых заводов – огневых гудков,
потрясая гулом голубые своды,
рассыпая искры утренних цветов!
Стихи тонули в вокзальном гомоне. Рядом с трибуной две девушки в красных косынках записывали желающих учиться в фабрично-заводском училище.
Картинка была значительно лучше, чем в Самаре. Чагдар приободрился. Спросил у перронного служащего, когда уходит ближайший поезд на Тихорецкую. Оказалось, что до отправления еще два часа – достаточно, чтобы прокомпостировать билет в кассе и перекусить.
В буфете вилась длинная очередь, всё шинели да костюмы, один вообще в шляпе-котелке и габардиновом пальто нараспашку – прямо буржуй с карикатуры. Между ног у него был зажат саквояж, как у доктора до революции.
Когда габардиновый повернулся к витрине буфета, Чагдар увидел его лицо. Нос с горбинкой и тонкими раздувшимися ноздрями, едва прикрывающая зубы узкая верхняя губа, выступающий вперед подбородок… Как его старший брат Очир, унтер-офицер Зюнгарского полка, следы которого затерялись после Новороссийска, мог оказаться прямо перед ним в царицынском буфете в конце апреля 1923 года, да еще так богато одетым?
Первая мысль, что пришла в голову: его брат – шпион, которого заслали империалисты.
Чагдар тихо попятился и выскользнул из буфета. Встал снаружи у окна. Проследил сквозь немытое стекло, как габардиновый одной рукой взял стакан с чаем, другой – свой саквояж и похромал к свободному столику в дальнем углу, как оборачивались на него все в буфете, а одна женщина даже показала пальцем… Да, калмыцкие скулы и шляпа-котелок были необычным сочетанием.
Желания тут же бежать к брату и обняться не возникало. Это был совсем не тот Очир, который ушел из дома в 1918 году. Этот человек с аккуратно подстриженными тонкими усиками казался таким же залакированным и несовместимым с обыденной жизнью, как полы в комнате дипкурьера Ивана Семеновича. Чагдар в своей красноармейской шинели и буденовке со звездой не мог прилюдно обниматься с человеком в буржуйской шляпе и габардиновом пальто.
Габардиновый не спешил выйти из буфета. Он закурил папиросу, достал из внутреннего кармана газету и погрузился в чтение, неторопливо попивая чай. И вот эти движения: встряхивание страниц при чтении, наклон головы, и это чаевничанье, едва касаясь стакана губами, – их не было у Очира, которого Чагдар знал. Может быть, он обознался? Да, этот человек хромал. Но мало ли теперь хромоногих?
Чагдар то и дело поглядывал на вокзальные часы. Состав на Тихорецкую уже подали, и мешочники брали поезд приступом, создавая толчею и давку у вагонных дверей. Разместившие свой багаж барыги высовывались из открытых окон, курили, лузгали семечки. Но Чагдар не мог теперь уехать, не прояснив дело с человеком, который так похож и не похож был на его старшего брата.
Наконец габардиновый сложил газету, поднял саквояж и пошел к выходу. Постоял на пороге, докуривая папиросу. Аккуратно затушил окурок о край урны и направился прямо к поезду на Тихорецкую. Ловко вскочил на подножку и зачем-то оглянулся. Проверяется?
Чагдар кинулся к своему вагону. Завис на подножке, так, чтобы видеть весь состав: вдруг человек в котелке в последнюю минуту спрыгнет с поезда. Проводник скомандовал:
– Проходи в вагон. Скоро тронемся.
С платформы раздался свисток.
– Я до следующей остановки в тамбуре побуду.
– Смотри у меня, чтоб без фокусов! – погрозил проводник и, заперев дверь, ушел к себе.
Чагдар скинул с плеча вещмешок, осмотрелся. Весь тамбур был забит узлами и тюками. Их владельцы – два лохматых и бородатых мужичка, должно быть, братья, в одинаковых новеньких картузах взгромоздились на поклажу сверху и с любопытством поглядывали на Чагдара.
– Ты, браток, калмык, што ль? – спросил тот, что постарше.
– Калмык, – подтвердил Чагдар.
– И, што ль, вправду за красных воювал или куплял шинельку-то? – спросил который помладше.
Чагдара от такого вопроса передернуло.
– А ты, дядя, за кого воевал?
– Я-то? Да уж два года утекло… Никак не помяну, чи белым два раза служил, а красным три, чи наоборот. Ить чево спрашиваю: ваши-то всё больше с беляками якшались. А как амнистию огласили, потекли калмыки обратно в степь, но всё больше в штатское одетые, – пояснил младший.
– То есть возвращаются из-за границы? – обрадовался Чагдар.
– Вертаются, – хмуро подтвердил старший. – Да только нихто им тут не радый. Земли-то ихние уже расподелили, тому как ничейные стали. Хто из калмыков тут оставался, в голод-то перемерли аль к своим в афтономию подались. Ну, и начинаюцца знову терки.
Чагдар хлопнул себя по лбу. Мужички посмотрели не него с оторопью: подумали, наверное, что сбрендил. Чагдар дернул ручку двери в соседний вагон – заперта.
– Следующая остановка в Сарепте будет? – поинтересовался Чагдар.
– Нету теперь Сарепты, есть Красноармейск, – просветил старший.
– Что, немцев опять выслали?
– Не, немцы на месте, горчицу свою сеют да табак. Но город перехрестили. Тебе, што ль, сходить в Сарепте? – с потаенной надеждой спросил младший.
– Нет, товарища хочу поискать по вагонам.
– Ето ты здря надумал. Тут ишшо до сей поры бандюки вдоль дороги шастают – ишшут, чем поживицца. Выйдешь, а потом не зайдешь.
Чагдар прильнул к стеклу вагонной двери. Поезд шел вдоль Волги. На воде кипела жизнь: лодки, баркасы, баржи, груженные лесом, углем, камнем. Ярко-желтые поля цветущей горчицы, кипенно-белые яблоневые сады… Вид за окном был буйно-праздничный, и Чагдар растрогался до умиления.
На станции Красноармейск по перрону сновали торговцы рыбой, раками, табаком, горчичным маслом, пряниками. Чагдар только теперь вспомнил, что так и не поел. Купил нечерствеющий сарептский пряник. Прежде чем откусить, понюхал. Пряник пах, как в детстве: гвоздикой, корицей, бадьяном. Отец привозил такие с Великокняжеской ярмарки. Чагдар надкусил уголок и слизнул тягучее коричневое варево из арбузной мякоти. Хоть что-то хорошее из детских лет осталось неизменным… Спасибо немцам!
Жмурясь от удовольствия, умял лакомство. Мужички-попутчики с аппетитом обсасывали клешни багровых раков, разложенных на газете. К ракам у Чагдара отношение было брезгливое – все равно что червяков есть. Он прошел в вагон. Его полка, опять под потолком, не пустовала: мешочники, ездившие за товаром в Царицын, сложили туда свои узлы. Зато потеснились и уступили место у полуоткрытого окна, разглядывая его так же откровенно и пристально, как мужички из тамбура. Чагдар отвернулся, стал смотреть в окно.
Поезд теперь повернул в глубь степи. Почвы здесь другие, каштановые, солонцы да солончаки, пригодные больше для выпаса. Балки да овраги, распашешь – выветрится почва и поползет вниз. Но пришлые хохлы давно уже пашут, и кое-где среди молодой сизой полыни зелеными заплатками всходила посеянная пшеница. Вдруг в низине глаз выцепил калмыцкие кибитки. Десятка полтора тощих овец паслось неподалеку. Сердце застучало, в носу захлюпало. Запечатанная в самой глубине надежда, что отец и Дордже живы, вырвалась наружу, забилась жилкой в висках.
– Станция Жутово, – прокричал на весь вагон проводник.
На перроне было пусто. Видно, нечего предложить жутовцам вагонному люду. Поезд встречала лишь свора тощих, облезлых собак. Из окон полетели рыбьи головы. Собаки ловили добычу на лету, подпрыгивая и сшибая друг друга.
Когда подъехали к Котельникову, солнце уже садилось. Состав тащился невыносимо медленно, не то что бронепоезд, на котором Чагдар ехал сюда из Царицына в 1918-м. Тогда гнали во весь опор, кочегары спин не разгибали – к Котельникову подступал генерал Мамонтов. На станции – месиво, котел, скопище поездов, людей, коней… А теперь на платформе пусто, выбитые окна станционного здания заколочены фанерой. Лишь несколько баб шустро сновали вдоль поезда, предлагая каленые семечки и вязаные платки.
Перед наступлением темноты проводник велел закрыть все окна – грабители обычно нападали на поезда ночью. Ждали на поворотах, где поезд сбрасывал скорость, и лезли с коней прямо в открытые окна. Чагдар поснимал поклажу соседей с третьей полки и полез наверх. Если что, стрелять оттуда сподручнее.
Ночь, однако, прошла спокойно, а на рассвете поезд пришел в Зимовники. Чагдар соскочил на перрон раньше, чем проводник, и побежал к вагону, где ехал человек в котелке. Оттуда выгружалась толпа мужиков, что везли из Царицына лемеха к плугам, цепы, молотки, гвозди и скобы в новеньких цинковых ведра. Задыхаясь от нетерпения, Чагдар протиснулся ко входу в вагон и лоб в лоб столкнулся со спускавшимся вниз Очиром. Увидел, как дернулась голова брата, как расширились глаза, как невольно открылся рот, прочел на лице и удивление, и радость, и оторопь, и недоверие.
– Мендвт, аах! – хрипло поздоровался Чагдар по-калмыцки.
– Менде, дюю! – негромко ответил Очир и, переложив саквояж в левую руку, похлопал правой Чагдара по плечу. И непонятно, что больше было в этом движении – приветствия или отталкивания. Чагдар потянулся обнять брата, но непослушная кисть соскользнула, словно погладила Очира по груди. Тот не понял жеста и смешался, глядя при этом за спину Чагдара.