Чагдар обернулся. Мужики смотрели на них во все глаза. Братья, не сговариваясь, молча двинулись прочь от вагона.
– Подводу надо найти, – сказал Очир.
– Да, – согласился Чагдар.
– Давно дома не был?
– Два года.
– Писал нашим?
– Не мог.
– То есть неизвестно, живы ли отец с матерью, – заключил Очир.
– Мать во время отступа зарубили. Под Новороссийском.
Очир проглотил ком в горле.
– А отец?
– Жив был в двадцатом. Я им с Дордже кое-что оставил. Может быть, вытянули.
Телег у станции не было ни одной. Двинулись навстречу восходящему солнцу, к хуторским домам, темневшим чуть в стороне от железной дороги. На окраине – незаконченные срубы, их собирали заново из старых бревен. Теперь понятно, зачем мужики закупили в Царицыне столько скобянки.
Хутор уже проснулся. Бабы несли из колодца воду, раскочегаривали у крылец самовары, мужики точили топоры, правили пилы, отбивали лопаты, дети постарше колупались в огородах, сажали картошку.
Братья молча прошли улицу из начала в конец. Ни одной лошади. И ни одного скуластого лица. Хутор, носивший название Калмыцкий, в котором до войны насчитывалось больше трехсот дворов, приходское училище, хурул и две паровые мельницы, был жив и даже укрупнялся. Только теперь он был заселен исключительно пришлыми.
Не сговариваясь, братья развернулись, чтобы идти обратно, и замерли. Почти у каждых ворот стояло теперь по мужику. Кто с лопатой, кто с топором, кто с дрыном.
– Вам, господа-товарищи, чево тут надобно? – не здороваясь, спросил ближний к ним, с лицом рябым, словно яйцо сороки. – Чево высматриваете?
– Подводу хотим нанять. До Хар-Салы, – объяснил Очир.
– Какой такой Харсалы? – не понял рябой. – Нету тута такой.
– Васильевским еще хутор называют.
– А! Так бы и сказали. – И рябой зычно прокричал на всю улицу: – Подводу они хочут наймать. До Васильевского.
– До Васильевского? Так там, почитай, никого не залишилось, – пробасил в ответ сосед справа.
– А чево дают? – поинтересовались с дальнего конца улицы.
– Чево дадите? – повторил вопрос рябой.
– Коробок спичек дам, – громко пообещал Чагдар. – Полный!
– Ну-ка показуй, – подскочил басистый сосед.
Цапнул из руки Чагдара коробок, посмотрел на фосфорные полоски по бокам, осторожно открыл и заглянул внутрь. Пощупал головки спичек – сухие ли, не отваливается ли с них фосфор. Сунул себе в карман сшитых из мешковины штанов.
– Обождите тут, – велел, указав на сваленные у двора бревна. – Пойду кобылу с выпасу приведу.
Братья сели: шляпа вровень с буденовкой, пальто рядом с шинелью, остроносые ботинки бок о бок с сапогами. Мужики исчезли с улицы, как и не было. Зато появилась ватага мальчишек, пробегали по двое-трое мимо Очира с Чагдаром, гримасничали и хихикали.
– Мы с тобой для них как клоуны из цирка, – усмехнулся Очир, доставая из кармана папиросы и протягивая пачку младшему брату. Чагдар неловко зацепил кончиками пальцев бумажный мундштук. Очир проследил взглядом за движениями брата.
– Что у тебя с рукой, братишка? – закурив, спросил он.
– Собака цапнула, – нехотя пояснил Чагдар. – Потому комиссовали.
– В красные пошел добровольно или по мобилизации?
– За отца отомстить хотел. Его бакша Сарцынов сильно побил. Неповинно.
– Убил бакшу?
Чагдар покачал головой.
– Не пожалел, что пошел служить большевикам?
Чагдар помедлил с ответом. Сделал затяжку – папироса кончилась. Отшвырнул окурок.
– Большевики не святые. Но они победили. Кто пошел за ними – землю получил. Нашу землю! А наших бузавов генералы запугали, заставили идти в отступ и бросили на растерзание. Сами погрузились на корабли и деру! Всё побросали – самолеты, пушки, оружие. И калмыков – весь молодой полк, который отступление ваше прикрывал, – кинули! Почему вы – донцы, храбрецы, вояки – не перерезали этим генералам глотки?
Чагдар почувствовал, как закипает от бешенства. Усилием воли остановил себя, с шумом выдохнул. Очир снял шляпу, взъерошил тронутые сединой волосы, лицо у него кривилось.
– Я сам тысячу раз задавался этим вопросом. И на корабле, и в Крыму, и потом в турецких лагерях. Бегство позорно для казака. Но не подчиниться старшим мы не смели. А старшие оказались подлецами и трусами.
Он втянул голову в плечи, съежился, и даже габардиновое пальто его как будто поблекло.
– Я вас, брат, поначалу и не узнал, – сменил тему Чагдар. – Одеты вы, как нэпман.
Очир горько рассмеялся.
– Все, что зарабатывал, на костюм откладывал. Без него бы меня в Чехии и за человека не считали. С моим-то диковинным лицом.
– Хорошо, выходит, платили. За такой костюм в Москве тридцать золотых червонцев, пожалуй, дали бы. Большую должность занимали?
Очир ответил не сразу.
– Батрачил на хуторе. У них там в восемнадцатом господскую землю раздали, а рук не хватало. Условия, конечно, другие. Человеческие. – Очир сглотнул. – Каждое воскресенье говядину в сливочной подливе с пампушками мне хозяйская дочка приносила… Отъелся я там после лагерного голода.
– Выходит, вам тоже поголодать пришлось?
Очир сплюнул.
– Союзнички, сволочи, держали нас после высадки как арестантов, за колючей проволокой на хлебе и воде. Черных марокканцев поставили надсмотрщиками. Изгалялись эти уроды над нашими казаками… Чуть что – грозились лошадями затоптать. А ведь и не ответишь – всё оружие с нас собрали. Зубами хотелось загрызть! Особенно когда они наших женщин…
Мужик привел в поводу тощую кобылу с просевшим крестцом.
– Ну, господа-товарищи, зараз запряжу и тронемся с богом!
Очир с сомнением посмотрел на клячу.
– Дядя, а она по дороге не сдохнет?
– Та нет, стойкая конячка. Голод пережила. И вы не дюже справные. А я пешки потрушу. Сидайте в возок, – предложил мужик, указывая на стоящую во дворе пустую телегу.
– Ты бы, дядя, хоть соломки постелил, – попросил Очир.
– Та не выросла ще та соломка… А старую из одного чавунца с конячкой зъели. А шо, отвыкли от неудобствий?
Братья сложили на дно телеги пожитки, Чагдар сел на скатанную шинель, Очир – на саквояж. Скрипя всеми колесами, подвода тронулась со двора. Хозяин повозки зашагал рядом.
В безудержно-синем небе парил сокол. Бурная весенняя зелень покрывала землю от края до края. Расстилались ковры из бледно-желтых касатиков, среди которых светились красными огоньками тюльпаны и фиолетовыми звездочками гвоздики, жирными кочками разбухала во все стороны осока, набирал колос ковыль, расползался пырей, пышными белыми папахами высился татарский хрен; и над всем этим никогда до этого не виданным Чагдаром разнотравьем порхали пестрые мотыльки и рыжие бабочки-крапивницы, басовито жужжали шмели, сновали пчелы, прямо из-под телеги то и дело вспархивали жаворонки. Степь отдыхала от плуга и скотской потравы.
– Мне все время снилась степь, – с дрожью в голосе произнес Очир. – Нету в Европе простора. Все на кусочки порезано. Душно там.
Возница натянул поводья, остановился, прислушался. Братья завертели головами.
– Чуете – байбак свистит? – прошептал мужик.
Он отпустил поводья, схватил с воза палку и крадучись двинулся вперед. Прошел несколько шагов, замер – и вдруг молниеносно лупанул дрыном по земле раз, другой, третий…
– Убил, убил! – радостно завопил мужик, поднимая за шкирку толстого пушистого зверька. – Гляньте, жирный-то какой! Зараз потрошить надо, а то мясо сгорит.
Достал из-за голенища нож и, растянув на земле тушку, принялся за дело.
– От привалило мне севодни, от привалило! – приговаривал мужик, выуживая из сурочьего брюха внутренности. – Ворочусь, жир сыму, пущай жинка потушит. Кропивы вокруг не видать, господа-товарищи? Кропивы бы надо в брюхо набить, а то пока до Васильевского дошкандыбаем, пока обратно доскóчу…
Положил потрошенного зверька в телегу, прикрыл травой, обтер руки, схватил поводья.
– Но, мертвая! – подстегнул кобылку. – Тяни шибче! Недосуг нам!
Коняга покорно затрусила. Мужик, схватившись за оглоблю, почти бежал рядом.
Через час подъехали к родному хутору. Окруженные высокой весенней крапивой, тут и там белели… печки. На оголенных печных трубах сидели в гнездах аисты. Саманные землянки зияли оконными прорехами. Отцветали заброшенные сады, роняя поверх густого травяного покрова ворохи опадающих лепестков. Уличные ухабы сгладились и заросли подорожником. Понять местоположение хуторской площади можно было только по кучерявому карагачу, воспрянувшему в отсутствие людей и коней.
Возница оглянулся на своих седоков.
– Говорили ж вам: пустое место. Срубы повывозили. Жили вы, што ль, тут когда?
– Жили, – ответил Очир.
– Родное попелище хотите побачить? Куды править-то?
– До того дерева и вниз налево, – Чагдар не узнал своего голоса.
Кляча притомилась и едва плелась. Чагдар не утерпел – схватил шинель и спрыгнул с телеги, побежал напрямик через сады. Крапива больно жалила руки, хлестала по ногам… Но из-за бугра почувствовал легкий запах дыма. Это был дым надежды.
На задах родного база щетинились кольями остатки плетня, громоздились груды кирпичных обломков. Чагдар попробовал перелезть через заграждение, но с одной рукой это оказалось не под силу. Пришлось огибать баз по забору. Дыхание сбилось, рот пересох…
Ворота… Всё те же ворота, что и два года назад, только еще больше посеревшие и скособоченные. Калитка с кожаной петлей вместо ручки. Чагдар толкнул дверцу… Заперта. Дырка от выпавшего сучка… Чагдар приник к щелке глазом.
У крыльца на корточках примостился бритый налысо, тощий как жердь парень, составленный, казалось, из одних коленей да локтей, и крошил ножом какую-то траву прямо на ступеньке. Рядом на сложенном из кирпича низеньком очаге стоял закопченный котелок, плюющийся кипятком.
– Эй, братишка! – негромко по-калмыцки позвал Чагдар.
Парень выронил нож и испуганно оглянулся на калитку.
– Луком угостишь?
Парень нелепо взмахнул руками, чуть не сбив с огня котелок, вскочил.