Отец расправил плечи, наел щеки, снова брался вечерами за домбру. Снова пел «Джангр». Только вот слушателей у него теперь не было. Обезлюдел их хутор. Бесследно исчезли и соседние: люди повымерли или разбежались, жилые дома растащили пришлые, а комбедовцы разобрали хурулы, больницы и школы и увезли в свои коммуны. В окрестных станицах: Денисовской, Иловайской, Кутейниковской – калмыки еще оставались, но в основном безлошадные. Куда по зиме отправишься пешком? Волков в голодные годы развелось видимо-невидимо. А в 1924-м есть им стало нечего, залютовали звери.
Непривычно отцу жить вдали от всех. Нет людей – не для кого исполнять сказания, не перед кем похвастаться, какой ухватистый у него старший сын, какой ученый средний, какой набожный младший.
Уже тогда, в 1924-м, между Чагдаром и Очиром наметилось какое-то отчуждение. Чагдару казалось, что Очир ревнует его к его судьбе.
На очередные каникулы Чагдар домой не поехал: Владимирцов взял его с собой на все лето в монгольскую этнографическую экспедицию. И на следующее лето тоже.
А на последнем году учебы Чагдар заболел. Докторица из амбулатории предупреждала всех студентов-степняков: смена климата на сырой питерский для них губительна. Велела пить хлористый кальций и рыбий жир. Но кальций горько-соленый, а рыбий жир нестерпимо вонял тухлятиной. Чагдар, помучившись с месяц, бросил это дело. Болел время от времени простудами, особенно сильно осенью. Заработал бронхит. Перестал курить. За каникулы восстанавливался в сухой и жаркой Монголии. Но туберкулез все-таки настиг его, уложил в больницу. Владимирцов выхлопотал ему путевку в крымский санаторий. Подлечили. Вернулся в Ленинград. Доучился. Владимирцов хотел оставить его при себе ассистентом, но хрипы и кашель снова одолели.
Написал письмо Канукову, занявшему с прошлого года должность представителя Калмыцкой области при президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета. Тот велел ему ехать не в Элисту, куда перенесли теперь столицу Калмыкии, а возвращаться домой, на хутор, и ждать его указаний. Чагдар понял, что Харти Бадиевич по-прежнему хочет удержать, укрепить донских калмыков в Сальских степях.
Но вот уже 15 августа, а известий от Канукова нет. Нужно съездить на почту в Зимовники, может, там его письмо ждет. Да и газету купить, за две недели на хуторе совершенно оторвался от пульса событий. А в стране такое творится… Вот товарищ Троцкий, портрет которого висел у него в ликвидационной кибитке рядом с Лениным, оказался оппозиционером и сослан теперь в Алма-Ату. Товарищи Томский, Бухарин и Рыков раскритиковали товарища Сталина за отказ продолжать политику нэпа и форсирование коллективизации. Не должно такое сойти им с рук. Хоть, может, они и правы. Очир рассказывал, что в соседних станицах по весне ужас что творилось. Понаехали гэпэушники из Ростова, всех согнали – и людей, и скот. Людей в сельсовете заперли: пока заявление на вступление в колхоз не подпишут, не выпускали, – а скот отправили на общестаничные базы. Только корм скоту задать забыли. И про то запамятовали, что по весне окот идет, и про то, что коров доить нужно утром и вечером. Кобылы жеребились, голодные свиньи пожирали новорожденных жеребят, а коровы с разбухшим выменем выли, как волки в степи. Но бывших хозяев к животным не пускали… А в результате такого насилия продовольствия в городах стало еще меньше. Чагдар сам это видел. В мае в Ленинграде толпа голодных женщин ворвалась в горисполком, требуя муки и возмущаясь высокими ценами на рынке. А потом рынки совсем закрыли. Хорошо, говорил Очир, что живут они далеко от всех, не с кем их соединять, и хлеба не сеют, – не ездят к ним проверяющие, не потрошат амбары. А скот, если что, можно в балке среди камыша и ракитника спрятать – донести на них некому.
Очир забор вокруг база надстроил: ни волк не перепрыгнет, ни человек не перелезет. Что внутри творится – снаружи неведомо. А дом подновлять не стал, чтобы никто не подумал, что живут они хорошо. На лето ставил на базу кибитку, там они с Булгун и ночевали. Ничего не осталось от того щеголя, который пять лет назад сошел со станции в Зимовниках. Руки от тяжелого труда распухли, кожа на пальцах почернела, потрескалась. Спина сгорбилась – куда только делась казацкая выправка?
Теперь Чагдар по сравнению со старшим братом выглядел франтом и белоручкой. Белоручка и есть. Кисть на правой руке немного разработал, но былой силы в ней нет. Косой махать или вилами сено подгребать – несподручно. Плохой из него помощник по хозяйству. Чувствовал Чагдар недовольство старшего брата. У отца на солнцепеке голова болеть начинает, а Дордже все время отвлекается: у каждого плодового дерева прощения просит за обрезку, а если пойдет скот пасти, под рубашкой книгу притчей с собой несет, и скот разбредается, пока он читает.
Солнце уже заглядывало в оконце полным светящимся шаром. Чагдар слез с печки, оделся, сунул ноги в стоптанные братовы чирики. Вышел на баз. Телега была запряжена. Состарившаяся кобыла, купленная пять лет назад, неспешно вытягивала из копны сена тонкие стебельки и долго перетирала изношенными зубами. Отец и Очир, оба в сапогах, подпоясанные ремнями, в кепках, заменивших теперь казачьи фуражки, сидели у открытого очага и наскоро завтракали джомбой и напеченными с вечера борцогами. Булгун, увидев Чагдара, поставила чашку и ему.
– Овцы пусть на базу остаются, – распорядился Очир. – Корму я им задал. А корова с телком и жеребчик за базом пасутся. Приглядывай за ними. Жеребчика я стреножил, а корова к колу привязанная, но всё же…
– Хорошо, брат.
– К вечерней дойке вернемся.
Отец поднялся с места, передал пустую чашку Булгун, направился в дом.
– Дордже уже поел? – поинтересовался Чагдар.
– Он в день поста не ест, – напомнил Очир.
Из дома вышли отец и Дордже. Дордже переоделся в чистое, но на ногах были опорки. Отец держал в руках завернутую в тонкую кошму домбру. Заметив удивленный взгляд Чагдара, объяснил:
– Вдруг попросят песню какую спеть, а я без домбры. Тоскуют люди без песен.
– Белой дороги! – пожелал Чагдар.
– Хорошо оставаться! – хором ответили ему.
Телега выкатилась с база на потрескавшуюся от августовского зноя дорогу, запылила по выжженной степи. Чагдар смотрел вслед уехавшим, пока облачко пыли не превратилось в неясную размытую точку, потом закрыл ворота, запер на засов. Сходил к задней калитке, выглянул. Жеребчик выщипывал на пастбище редкие былинки, корова и теленок лежали в тени карагача и жевали жвачку.
Очир хотел завести пса, но после голодных лет собак в станицах было мало и стоили они дорого. Вместо собаки купил амбарный замок и приладил его на калитку.
Чагдар взял корзину, запер вход, положил ключ в карман и отправился в сад – собирать падалицу для скотины.
Сад страдал от жары. Листья на деревьях свернулись и подвяли, приствольные круги были густо усыпаны зеленой падалицей, яркой на фоне выгоревшей травы. Но на ветвях оставалось столько зревших плодов, что подпертые рогатинами ветви прогибались и грозили обломиться у основания.
Чагдар уже разбирался в сортах яблок. Вот папировка – раннее яблоко, малосочное, быстро созревает и лопается, становясь рыхлым, как печеная картошка. Но для скота – лучше не придумаешь. Мягкое, сахаристое, отличная подкормка в жаркую пору. Боровинка – тоже летнее яблоко, но потверже, посочнее, с кислинкой, для сушки подходящее. Светло-желтый синап со стыдливым румянцем и полосатый зелено-бордовый анис – осенние яблоки, всю зиму могут храниться в соломе, но в августе их не угрызешь и скулы от кислоты сводит.
Чагдар двинулся к папировке. Падалицу нужно выбирать помельче, чтобы животные не подавились, заглотив яблоко целиком. Но едва набрал половину корзины, как на соседнее дерево с шумом села сорока и возмущенно застрекотала. Чагдар замахал руками. Сорока отлетела было, но тут же вернулась и застрочила, как из пулемета. В голове невольно всплыло калмыцкое поверье, что сорока стрекочет не к добру. Чагдар начал бормотать отводящее заклинание, но устыдился. Набрал полную корзину яблок, взвалил на спину, понес на баз. Сорока полетела следом.
Чагдар высыпáл яблоки под навесом, когда услышал протестующее фырканье жеребчика. Что-то екнуло в груди, как не екало давно, с самой Монголии. Он метнулся к задней калитке, сдернул засов, осторожно выглянул.
Двое мужиков: молодой безусый и постарше с бородой – суетились вокруг жеребчика. Путы с ног были срезаны. Тот, что постарше, тянул жеребчика за накинутую на шею веревку, второй похлопывал по боку: мол, слушайся и не сопротивляйся. Жеребчик упирался, мотал головой, пытался встать на дыбы…
Дальше Чагдар все делал машинально. Побежал в мазанку, сунул руку за притолоку у входа, вытащил свой наградной револьвер… Стрелять, как и рубить, Чагдар мог с обеих рук.
Мужики всё еще хороводили вокруг жеребчика – тот галопировал на веревке по кругу, мотал головой, пытаясь сбросить аркан. Не открывая калитки, Чагдар просунул дуло в щель, прицелился и выстрелил повыше голов. При звуке выстрела мужики присели, бородатый выхватил из сапога обрез и пальнул в ответ, потом подтянул веревку к себе, схватил коня за шею, и оба вора, присогнувшись, спрятались за конским крупом. Чагдар выстрелил под брюхом жеребчика, по ногам. Жеребчик рванул прочь вместе с арканом, оставив грабителей без прикрытия. Мужики бросились на землю, распластались – стреляли уже из двух стволов. Его счастье, что был для грабителей невидим. Чагдар снова прицелился, на этот раз в голову. Оттянул боек и с выдохом нажал на спусковой крючок. Голова дернулась, тело оцепенело. Чагдар услыхал тонкий вскрик:
– Батя!
Чагдар опустил наган. Но тут снова вжикнул выстрел, расщепив штакетину калитки…
В барабане оставался всего один патрон. Чагдар сцепил зубы, вставил дуло револьвера в образовавшуюся расщелину, оперся на поперечину калитки. Волнение ушло, тело все делало по памяти. Оттяжка бойкá, выстрел… Вторая фигура замерла.
Выходить за калитку Чагдар не спешил. Жеребчик, сделав большой круг по пастбищу, опасливо подошел к лежащим телам, скосил глаз, заржал. Корова и теленок, поднявшиеся было на ноги при перестрелке, снова улеглись в тени и закрыли глаза.