– Ты что, на мне агитацию пробуешь? Или ты всерьез так думаешь?
– Разве я вам когда-нибудь врал? – запальчиво спросил Чагдар брата.
– Заговорили тебя коммунисты! – горько проронил Очир. – Иди, спи, разбужу.
Через полтора часа Чагдар оседлал коня и поскакал на другую сторону речки Мукан Сала к хуторскому сельсовету. Отец и Очир решили идти пешком.
– Надо привыкать к безлошадности, – мрачно бросил Очир. – На конях будут теперь ездить только начальники.
Площадь перед сельсоветом была совершенно пуста, только в пыли у крыльца лежало несколько собак. Чагдар разглядывал строения и поневоле сравнивал с теми, что окружали хуторскую площадь в Васильевском. Дома, которые сохранила память из детства, были добротные, обшитые тесом, крашеные, с резными ставнями, с железными крышами. А сейчас он видел наспех сложенные, крытые камышом и соломой. Обшивки, побелки не было ни на одном. Перед правлением хилый саженец непонятно какого дерева, окруженный от потравы частоколом, отчаянно боролся за жизнь. Листья с него уже облетели, а может быть, и не появлялись.
Если народ не соберется, снимет он Мухайкина с должности к чертовой матери, решил для себя Чагдар. Но тут из-за угла показались отец и брат, а за ними целая толпа. С другой стороны подъехали на телеге Мухайкин с Шараповым, с ними еще трое. Привстав в повозке, Шарапов достал из-под себя рулон красного кумача, который тут же растянули вдоль фасада сельсовета. «Все в колхоз!» – неровными белыми буквами было выведено на полотнище. Народ потихоньку подтягивался, кто пеший, кто конный, и вскоре площадь показалась Чагдару маленькой и тесной. Пришли не только главы семейств. В отдалении кучковались женщины, туда-сюда бегали любопытные дети. Тыча пальцами в лозунг, они наперебой читали надпись. Это умилило Чагдара. Вот она, растет грамотная смена! Ради будущего этих пострелят и задумана великая революция.
Мухайкин вынес из сельсовета списки дворов и, встав в полный рост на телеге, начал перекличку. Получалось, что из восьмидесяти дворов присутствовали главы семидесяти, а от остальных были представители. Чагдар совсем повеселел.
Мухайкин объявил тему схода и дал слово Чагдару. Чагдар привстал в стременах, молча и неторопливо окинул взглядом площадь. Такой прием он подсмотрел у Канукова. Толпа затихла.
– Уважаемые товарищи старики, братья и сестры зюнгарцы! – бодро начал Чагдар. – Я не буду описывать настоящее ваше положение, оно видно вам самим, но скажу, что хуже этого положения в районе нет ни у великороссов, ни у украинцев, ни тем более у немцев. Умные немцы организовались в числе первых и живут теперь припеваючи.
Про немцев Чагдар немного покривил душой, потому что обещанные за стопроцентную коллективизацию трактора остались в планах на весеннюю посевную, а новые колхозники рассчитывали поднять ими осеннюю зябь. И хоть он и пообещал не описывать положение калмыков, но все-таки не удержался.
– Советская власть провела серьезную работу, чтобы собрать по округу калмыков и поселить всех кучно. Наделила каждое домохозяйство пахотной землей и ждет от вас в будущем году урожая. Но вспахать и засеять землю весной большинству будет нечем и не на чем. Без организованного коллективного труда вы от нищеты не оправитесь. Единственный выход – дружно сплотиться в колхоз и энергично браться за добросовестный труд.
Чагдар выразительно посмотрел на собравшихся, но не встретил ни одного ответного взгляда. Мужчины сосредоточенно попыхивали трубками. Женщины потупили взгляды, как невесты на выданье, и тоже не выпускали изо рта трубок. Только стоящие сбоку телеги члены партячейки усердно кивали в такт его речи.
– А урожай делить как будем: поровну или по совести? – зычно крикнул из заднего ряда всадник на мышастом коне.
– Каждый член колхоза получит долю урожая сообразно числу едоков, – ответил Чагдар фразой из методички.
– Даже если один сдал в колхоз две лошади, а другой – ни одной?
– Лошади будут уже общественные.
Конь под всадником переступил с ноги на ногу и потряс гривой, словно не соглашаясь с такой участью.
– А за сдачу вот этого красавца сколько мне заплатят? – не унимался горлопан.
– Обобществление не предусматривает денежной компенсации, – процитировал Чагдар еще одну строчку из методички.
– Значит, колхоз не про меня, – горлопан развернул коня и потрусил прочь.
– А скажем, наш род всегда славился трудолюбием, а про другой всем известно – одни лентяи и пьяницы. Зачем же с таким родом объединяться? – спросил седовласый дядька из ближнего к оратору ряда. Пустой правый рукав его зипуна был заткнут за ремень. Очень захотелось Чагдару спросить, из какого именно он рода и за кого воевал в Гражданскую. Но он хорошо помнил инструкцию: нельзя поддаваться на провокации.
– Пора забыть про деление на рода, кости и улусы. Снять друг с друга ярлыки «бузавы», «торгуты», «дёрвюды». Партия взяла курс на воспитание совершенно нового типа личности – советского человека!
В толпе зашевелились. Люди, до того слушавшие молча, начали переговариваться.
– Если вы не будете доверять друг другу, если не будете относиться друг к другу так, как вы относитесь к своим кровным братьям, вас ждет жалкое существование, а может, и полная гибель. И тогда наш Калмыцкий район можно будет переименовать в Русско-немецкий, – закончил Чагдар.
Угроза переименования района, похоже, задела за живое. Люди забормотали, задвигались, замахали руками… А потом стали уходить. Последними с криками «Все в колхоз! Все в колхоз!» убежали дети. Площадь опустела так же быстро, как и наполнилась. О том, что здесь только что проходило собрание, свидетельствовали лишь кучки лошадиного навоза да сломанный саженец в центре площади. Слева от Чагдара остались стоять отец и брат, справа – телега с членами партячейки. На Чагдара не смотрели. Отец задумчиво разглаживал усы. Очир, достав кисет, набивал трубку самосадом. Шарапов и Мухайкин о чем-то горячо спорили.
Чагдар почувствовал, как дернулся уголок рта, яростно потер щеку.
– Ну что ж! Не хотят по-хорошему, придется по-другому, – процедил Чагдар. – Товарищ Мухайкин! – громко позвал он председателя сельсовета. – Пройдите по домам и объявите: кто не запишется в колхоз, будет подвергнут раскулачиванию и арестован за сопротивление советской власти с последующей высылкой в отдаленные районы.
Мухайкин вытянулся:
– Совершенно правильное решение, Чагдар Баатрович! Это все Чулькины воду баламутят! Их бы всех надо раскулачить, до последнего. Совершенно работать не дают.
– Рассмотрим этот вопрос, – пообещал Чагдар, – и раскулачим. Товарищ Шарапов! – обратился он к секретарю партячейки. – Возглавляемому вами коллективу поручается завтра же приняться за сооружение загона для колхозного скота.
– Что ж… Это мы, конечно… Завтра… – забормотал Шарапов. – А где, каких размеров и из какого материала?
– Это всё вы определите с председателем. Вы же лучше меня знаете, сколько у хуторян лошадей и коров. Наймите пару сторожей из бедноты, чтобы ночью всю скотину не растащили и не перерезали.
– А кормить из каких запасов будем? – осторожно спросил Мухайкин. – Или корма тоже по дворам собирать?
– Колхозный сеновал нужно сделать. Все сено свезти туда.
– А возить-то на чем?
– На чем всегда сено и солому возят? На телегах!
– А телеги, выходит, тоже нужно обобществить?
– Выходит, что так.
– Зачем же такой огород городить! – вмешался в разговор Очир. – Может, просто учесть скот, и пусть остается на базах до весны?
– Перережут, – уверенно заявил Шарапов. – И скажут, что сдохли.
Чагдар задумался. Строить колхозный баз не из чего. Нужно сначала изыскать дерево для забора или нарубить ивняка для плетня. Долгая работа. Прав брат.
– Пусть остается пока на базах, – разрешил Чагдар. – А чтобы не перерезали, предупредите: за падеж или продажу скота с момента обобществления пойдут под суд.
Вечер в доме Чолункиных не в пример обеду был тихим и тягостным. Булгун шмыгала туда-сюда, как мышка, стараясь не стукнуть половником о котел или чашкой о чашку. Попили джомбу, поели борцогов, испеченных из привезенной Чагдаром муки. Вкусные борцоги, но никто не похвалил. Молчание затягивалось.
– Эй, – позвал Булгун свекор, – там водка в бутылке оставалась. Принеси-ка нам! – Поднял бутылку на просвет, оценил, разлил по чашкам поровну.
Выпили.
– Ты, сынок, зря так нахраписто говорил, – начал поучать Чагдара отец. – Забыл ты хорошие манеры. Сначала людей надо похвалить, воздать им почести, расспросить про их жизнь, а уж потом предлагать свое. Но предлагать все равно уважительно!
– Я не пойму: а почему они все ушли? Что я такого сказал? – задал Чагдар мучивший его вопрос.
– Страшную вещь ты предложил, сынок: забыть, какого каждый из нас рода-племени. Жить, как рыбы, не знающие своих родителей.
– А разве хорошо ходить с камнем за пазухой, как теперь? Никто никому не доверяет. Сколько слал за эти годы Кануков пламенных писем сальским калмыкам, объяснял им, в чем их выгода и спасение! Ни на шаг не сдвинулись. Ни на шаг, – горячился Чагдар.
– Чтобы идти вперед, надо ясно представлять, что тебя там ждет, – вступил в разговор Очир. – Один раз уже мы, бузавы, побежали в отступ – и сколько погибло? А теперь ты предлагаешь нам идти туда, сам не знаешь куда…
– Знаю, – прервал его Чагдар. – В колхоз.
– А ты понимаешь, что гонишь нас, вольных казаков, в крепостные?
– Ну, что вы, брат! Какие крепостные? Помещиков-то больше нет.
– Теперь твоя партия – помещица и царица. И у нее одна забота: как бы своих подданных прижать посильнее.
Чагдар поневоле дернул головой направо, налево, оглянулся назад.
– Что ты заволновался? Не бойся, тут все свои, никто не донесет, – подковырнул Очир.
– Да нет, мне показалось – вроде повозка едет, – на ходу придумал Чагдар. – Что-то Дордже до сих пор не возвратился.
– А они собирались в станице переночевать, – успокоил отец. – Чтобы утром с новой силой… Тысячу простираний надумал сделать наш Дордже.