Чай был разлит в глубокие фарфоровые чашки с изящными ручками. Никто из чаевничавших хрупкой ручке не доверял, придерживали чашку за горячее дно. Пили молча, вприкуску с булками. Булки казались невесомыми и таяли во рту, как масло.
– Как у вас обстоит дело с кулаками? – спросил Чагдар, когда чашки опустели.
– Да есть еще маленько, – неопределенно высказался председатель. – Семей пять-шесть отыщем. Хоронятся они теперь, конечно. Скот в камыши загоняют, зерно в землю зарывают и прикидываются середняками. Но комбедовцы у нас хлеб не зря едят. Следят за подозреваемыми неустанно.
– Пошлите в Зимовники нарочного. Я письмо дам, чтобы срочно группу из ГПУ прислали. Вечером будем брать. А завтра проведем собрание по поводу колхоза.
– Васька! Подь сюды! – обернулся к двери председатель.
Дверь заскрипела и растворилась.
– Здеся я, Петр Семеныч!
– Седлай моего мерина, в Зимовники слетаешь с письмом. Но чтоб ни одна живая душа не знала, куда едешь.
– Могила, Петр Семеныч! – сыто рыгнув, откликнулся Васька.
Когда Васька ускакал, сели совещаться. Петр Семенович утверждал, что в один колхоз всех жителей не загнать. Слишком велик хутор, а люди собрались из разных мест: есть из казаков, есть из великорусских крестьян, есть из бывших хохлов-арендаторов. Молодежь ходит стенка на стенку и дерется до кровавых соплей.
– Нам три колхоза нужно делать, не меньше, – твердил председатель. – А то толку не будет.
– Партийных привлекайте для укрепления дисциплины, – предложил Чагдар. – Почему секретарь ячейки сейчас не с нами?
– Партячейка у нас всем скопом в бандиты подалась, – горестно признался председатель. – Присоединились к банде Гончарова из Куберле. А тоже ведь бывший партийный. После чистки обиделись на партию. Хорошо хоть своих не трогают, по чужим станицам рыщут.
Чагдар слышал про банду Гончарова от гэпэушников. Двенадцать налетов, семеро убитых. Может, это они стреляли из камышей?
– Плохо, – оценил ситуацию Чагдар. – Кто же тогда по дворам пойдет скот переписывать?
– Так вы не беспокойтесь, товарищ секретарь, весь скот уже переписан, – председатель вытащил из ящика стола кипу мятой бумаги. – Говорю же, наши комбедовцы свой хлеб едят не зря.
Наметили список для раскулачивания. Фамилии в списке оказались все хохляцкие: Блажко, Вовянко, Дьяченко, Коваль и Пасько. Чагдар указал на этот националистический перекос, председатель с заместителем посовещались и двух первых хохлов вычеркнули, вписали вместо них одного казака и одного великоросса. Чагдар достал из планшета методичку и зачитал рекомендательный перечень имущества, оставляемого за раскулаченными: на две семьи – одна лошадь, на одного взрослого члена каждой семьи – одна голова рогатого скота, 13 фунтов муки на одного едока, 12 фунтов сахара на семью, 5 фунтов мыла, один коробок спичек, один фунт табака, один кирпич калмыцкого чая или фунт русского, шесть катушек ниток.
Посчитали, сколько скота перейдет в общеколхозную собственность после раскулачивания. Получалось десять лошадей, три жеребенка, один бык-производитель, четыре вола, два десятка коров и нетелей, пять телят, около пятидесяти свиней. Председатель и заместитель заспорили, можно ли держать столько свиней скопом – от свинячьего дерьма такие ядреные испарения, не разъест ли людям глаза от вони. Чагдар в споре не участвовал, про свиней он ничего не понимал.
Осталось понять, кому из бедноты передать дома раскулаченных. Тут тоже выявились разногласия. Председатель предлагал вселить самых бедных, а заместитель – самых многодетных, которых при прошлом раскулачивании обошли.
– Знаю-знаю, куда метишь, Иван Митрич! – уличил председатель заместителя. – Самый многодетный – твоей жены брат. Строгает детей и строгает. Так ударно бы на поле вкалывал, цены бы ему не было.
Чагдар предложил тянуть жребий, чтобы никому не было обидно, и сделать это принародно. На том и порешили.
Васька вернулся после обеда с тремя гэпэушниками. Сам командир участка Самойлов с двумя бойцами приехал. Все трое на одно лицо: глаза глубоко посаженные, брови мохнатые, носы пятаками. Под свою физиономию помощников Самойлов подбирал, что ли? Пока гэпэушники наворачивали картошку с салом, которую принесли бабы, Чагдар напомнил им процедуру экспроприации ценностей, а председатель провел ориентировку: где находятся хозяйства намеченных к высылке кулаков и в какой последовательности брать. Для сокращения времени обыска к операции решено было привлечь комбедовцев. А почему председатель не пригласил главу комбедовцев на совещание, поинтересовался Чагдар. Петр Семеныч поморщился.
– Да я не хотел воздух в помещении портить. Воняет от него, как от козла. Но глаз у него ястребиный. Ни одна курица неучтенной дорогу не перебежит.
Кулаков решили запереть на ночь в амбаре за правлением – после сдачи осенних хлебозаготовок амбар был пустой, к их бабам и детям проявить снисхождение, оставить напоследок переночевать в родных хатах. Первым наметили брать хозяйство Коваля, занимавшего большой деревянный дом неподалеку от сельсовета.
– Он у нас тут самый баламут, – объяснил председатель. – На язык злющий. Я, говорит, за советскую власть кровь проливал, а она меня теперь закрепостить хочет. Идите, говорит, дураки, в колхоз, разузнаете, чем там пахнет, а я на вас погляжу со стороны да посмеюсь.
– Вот он теперь у нас обхохочется! – решительно сказал командир гэпэушников Самойлов, переворачивая вверх дном на блюдце опустевшую чашку. – Лишь бы штаны не обоссал.
Дождались, когда пастухи пригонят с пастбища скотину, дали время подоить коров. К дому Коваля подъехали слаженно, по-военному. Не спешивались, поджидали подводу с комбедчиками. Она громыхала позади, ощетинившись заостренными кольями – пятерка активистов готовилась прощупать весь баз и огород в поисках спрятанного хлеба.
– Основательно устроился, – процедил Самойлов, разглядывая наличники и резные, и крашеные…
– Да он на готовое в двадцать втором вселился. Самотеком захватил, ни у кого не спросясь. Только что ставни подновил да стекла вставил, – пояснил заместитель председателя.
Привстав на коне, он по-хозяйски поправил покосившуюся створку. Расшитые маками белые занавески на окнах поминутно дергались, оттопыривались, будто от страха. В щелке между половинками занавесок появлялось то одно детское лицо, то другое, то третье…
– Детей у него сколько? – спросил Чагдар.
– Пятеро, – ответил председатель. – Да только все девки! Может, оттого и желчный такой. Помощников не произвел. Приходится батраков нанимать. А скупой несообразно. Никто из хуторских к нему и не идет.
Подъехала телега с комбедчиками. Конники спешились, гэпэушники достали оружие. Требовательно застучали в ворота. На стук ответил басовитый собачий лай. Открывать никто не спешил.
– Ломаем? – спросил Самойлова один из подчиненных.
– Зачем добро портить, – засуетился Иван Митрич. – калитка закрыта на вертушку. Прутиком можно поддеть.
Сломал ветку в палисаднике. Поддел, отворил калитку. Собака бросилась на незваных гостей. Гэпэушник не колеблясь засадил ей пулю между глаз. Кобель даже не взвизгнул, рухнул в прыжке, вытянув передние лапы, и замер. Чагдар ощупал шрам на запястье – но гэпэушник русский, его карму убийство пса не испортит.
Оглядели баз. Ладное хозяйство, обустроенное. Распахнули ворота, вкатили телегу. Комбедовцы кинулись со своими щупами по сараям и сеновалам искать спрятанное зерно. Их главный – Аким – остался рядом с начальством. От него и впрямь пахло тухлятиной.
На крыльцо выскочила женщина. Лицо побелевшее, даже в сумерках заметно.
– Люди добрые! Грабят! – заголосила на всю округу.
– Уймись, гражданочка! – прикрикнул на нее Самойлов. – Производим законные действия в присутствии хуторских властей. Мужик твой где?
– Нету мужика. Не знаю, куда подался. Он мне не сказывал.
– Ну-ка, товарищи бойцы, гляньте на огородах! – приказал Самойлов.
– Ты, Алевтина, не шуми, – укоротил женщину Петр Семеныч. – Иди лучше, сбирай узлы. Выселяют вас.
– И далеко? – упавшим голосом спросила женщина.
– В Северный край. По второй категории пойдете. А был бы твой Федька не такой языкастый, пошли бы по третьей, в пределах района.
– Ой, да за что же, Петр Семеныч! – зарыдала женщина. – Пожалейте моих девок.
– Это не ко мне, – отрезал председатель. – Я только выполняю указания. У нас вот главный, – и Петр Семенович указал на Чагдара. – Чагдар Батырыч. Районный секретарь.
Алевтина подскочила к Чагдару, бухнулась перед ним на колени и обняла сапоги.
– Товарищ секретарь! Пожалейте моих детушек! Отправьте нас по третьей категории. Младшенькой всего два годика и остальные мал-мала. А в Северном крае, поди, и лета не бывает. Не выдюжим!
Чагдар чувствовал себя словно попавший в силки заяц: ни трепыхнуться, ни лапой не пошевелить. Он растерянно смотрел на спутников, взглядом умоляя прийти на выручку.
– Встань, гражданка! – приказным тоном проговорил Самойлов. – Не позорь звание советской женщины. Наказания нужно принимать спокойно и с достоинством.
– Да за что же моих детей наказывают? Они еще и провиниться перед властью не успели! – скулила женщина.
Чагдара распирали ярость и сожаление. Не оговаривали они категорию высылки с Петром Семеновичем, Чагдар оставил это на усмотрение гэпэушникам. А сожалел Чагдар, что заранее про состав семьи не расспросил.
– Глядите, какие ушлые мои комбедовцы! – подскочил к Чагдару Аким. – В пять минут зерно раскопали.
Комбедовцы уже загружали мешки на подводу.
– Там вóзок на пять! – радостно крикнул лопоухий парень. – Под сеном – целый склад!
– Ну вот и план хлебозаготовок за ноябрь выполним, – потер руки председатель. – Одним выстрелом двух зайцев. – И, обращаясь к комбедовцам, скомандовал: – В правлении в чулан пока складайте! Не вздумайте по пути куда свернуть, я все мешки сейчас на счет возьму.
Отодвинув женщину плечом, Самойлов решительно прошел в дом, Чагдар за ним. На кухонном столе, освещенном висячей керосиновой лампой, стоял горшок с уже остывшими, подернутыми жирной пленкой щами. Из-под льняного полотенца выглядывала краюха хлеба. Вокруг горшка валялись деревянные ложки разного размера – от похожей больше на половник до почти игрушечных. Видно, семейство оторвали от ужина. Лавки были пусты, в горнице тоже никого не было.