– Дошли! – Чагдар остановился перед зданием дореволюционной постройки, прикрытым с улицы частоколом палисадника. – Только нам через заднее крыльцо зайти нужно.
Они обогнули дом. Двор был не такой нарядный, как улица, не мощеный, но и не запущенный. Вдоль дома тянулась скромная дорожка из щебня. Прошуршав мимо прикрытых чугунными решетками полуподвальных окон, Чагдар и Цаган спустились на семь ступенек по выщербленной лестнице. Чагдар постучал в обитую железом дверь и полез в карман за удостоверением. За дверью послышалось бодрое цоканье каблучков, щелкнул замок, выглянула миловидная девушка с накрашенными губами. Чагдар молча протянул ей удостоверение. Девушка расцвела улыбкой:
– Прошу вас!
Пропустила внутрь, замкнула дверь и защелкала выключателями. Яркие электрические лампочки осветили подвал. Вдоль стен тянулись полки, ломившиеся от товаров. Посуда столовая и чайная, кое-где даже с позолотой, тонкостенные стаканы, пузатые графины, примусы, эмалированные кастрюли и кружки, мужские ботинки и сапоги, женские туфли на каблуке и без, слегка покрытые пылью, но совершенно новые номенклатурные фетровые шляпы и ленинские кепки, стопки постельного белья, блеклые байковые и яркие стеганые одеяла, и в торце, словно разноцветные бревна, – рулоны тканей, из которых, наверное, можно было бы сложить дом.
Чагдар искоса посмотрел на взволнованную Цаган и увидел в ее глазах слезы.
– Ты чего? – оглянувшись на идущую сзади продавщицу, тихо спросил Чагдар.
– Детство вспомнилось, – Цаган шмыгнула носом. – Тот же запах, что и в магазине в Новочеркасске, когда мы…
Не поднимая головы, она достала из сумки носовой платок, промокнула глаза и нос.
– Товарищ продавщица, – окликнул Чагдар девушку, – какая у вас тут самая наилучшая ткань на платье?
– А вы на какое платье желаете? Повседневное, праздничное, зимнее, летнее? Хлопок, шерсть или, может быть, шелк?
– Нам самую красивую! – заявил Чагдар.
– Для вашей барышни… то есть я хотела сказать… товарки?
Чагдар кивнул.
– Ну, тогда я могу предложить вам вот этот люстрин, – девушка ловко, словно играючи, бросила на мерный прилавок рулон василькового цвета. – И празднично, и немарко, и входит в список рекомендованных к ношению советскими служащими расцветок.
Чагдар бросил взгляд на Цаган. Потупив взгляд, она теребила ручку своей сумки.
– Ты согласна? – спросил Чагдар.
– Да, – едва слышно ответила Цаган.
– Режьте! – скомандовал Чагдар. – Сколько там на платье надо?
– У вас талон или за наличные? – поинтересовалась продавщица.
– Талон, – Чагдар протянул кусочек картона с синей печатью.
– На талон полагается шесть метров. Если с пышной юбкой – вся ткань уйдет, если с прямой – еще пара метров останется.
Цаган по-прежнему не поднимала глаз. Продавщица уже отмерила ткань и взяла в руки ножницы, но отрезать не спешила.
– Что-то ваша товарка не очень рада, – заметила она. – Другие женщины от счастья скачут, когда им такое предлагают.
– У нас не в обычае показывать чувства. Но вы же слышали, она согласилась.
Девушка пожала плечами. Вжик-вжик-вжик – ножницы прорезали ткань. Зашуршала упаковочная бумага. Продавщица передала Чагдару объемистый сверток, он взял, протянул Цаган. Она приняла, молча кивнула.
Продавщица и не поняла, что только что при ней было сделано и принято предложение выйти замуж…
Глава 14Август 1932 – март 1933 года
– Бювя-бювя-бювяля… Баю-баюшки-баю…
Чагдар осторожно заглянул в полутемную, нагревшуюся за день комнату. В пляшущем свете свечного огарка качалась колыбель, в которой покряхтывал Йоська. У малыша резались зубы, и он пытался засунуть в рот весь кулак, почесать десны. Прислонившись спиной к изголовью кровати и не открывая глаз, расслабленная, сонная Цаган тянула убаюкивающий напев, ритмично толкая подвешенную к потолку зыбку. Это была настоящая калмыцкая колыбель, смастеренная счастливым дедом Баатром еще для первенца – Вовки. Вовка спал на отдельной кроватке, вольно раскинув в стороны руки и ноги.
Чагдар прикрыл дверь в комнату и на ощупь, не зажигая керосиновой лампы, подошел к кухонному рукомойнику, сполоснул лицо и принялся растирать жестким льняным полотенцем влажную кожу с такой силой, словно пытался содрать ее, а вместе с ней и весь прожитый тяжелый день. Услышал шаги – это Цаган вошла на кухню со свечкой. Две косы струились с ее шеи и падали на грудь, просвечивавшую сквозь редкий ситец сорочки, она стала тоньше, чем три года назад, когда они поженились, и только налитые кормящие груди, казалось, были ошибочно позаимствованы у другого тела, у той самой бесстыдной Фрины с картины в Русском музее.
Чагдар забрал у Цаган свечку, поставил на стол, прижал жену к себе, вдохнул и замер. Чувствовал, как возвращаются силы и отступает отчаяние, как разглаживаются горестные морщины и растягивается в невольной улыбке рот. От ее волос шел тонкий аромат розового мыла, выданного по талонам в спецраспределителе.
Погладил жену по спине: худая, все ребра пересчитать можно.
– Я тебе сейчас ужин соберу, – стеснительно отстраняясь, прошептала Цаган.
– Ты сама-то ела?
– Ела, ела.
Пока Чолункины жили в Зимовниках, горя не знали. Две зарплаты, у Чагдара повышенная: в Северо-Кавказском крае номенклатуре платили по первой категории – за сложность. Цаган работала учительницей начальной школы, тоже деньги, а не палочки в учетном табеле, как в колхозах. Но в прошлом году районный центр перевели в Кутейниковскую. Мол, как же так, район называется Калмыцкий, а в Зимовниках ни одного калмыка не проживает.
Как переехали Чолункины в Кутейниковскую, жизнь пошла совсем другая. Полстаницы – родственники Чагдара, если не по крови, то по кости. Каждый вечер какая-нибудь семья в полном составе являлась к ним на ужин. Знали: не откажут. Не только Чагдар, все начальствующие калмыки, получавшие зарплату от государства, оказались в роли станичных кормильцев.
Цаган купила большой котел и каждый вечер варила будан. Жарила на масле дробленую пшеницу, высыпала в кипящее молоко, наполовину разбавленное водой, томила на медленном огне – вот и угощение. Чагдар появлялся ближе к полуночи, гостей уже не заставал, но Цаган всякий раз передавала от них приветы.
Плошку подогретого будана Цаган подала мужу. Чагдар молча принялся за еду.
– Что-то случилось? – Цаган пристально всмотрелась в его лицо.
– У нас каждый день что-нибудь случается, – отговорился Чагдар. – В бурное время живем. Давай ложиться. Завтра рано вставать, по станицам поеду.
Но сна не было ни в одном глазу. Сводки по площадям, на которых тайно сострижены колосья, ужасали. Но, может быть, председатели колхозов бессовестно завысили цифры потравы? Нельзя исключать. План из округа спустили такой, что и в урожайный год собрать столько хлеба было бы затруднительно, а уж в засушливый… А цены на закупку зерна установили смешные, просто слезы. И создавать в колхозах хлебные резервы до выполнения годового плана заготовок запретили. Окружком не интересует, чем люди будут питаться зимой.
Цаган спокойно дышала во сне, приткнувшись головой к плечу мужа. Счастье, что его жене есть из чего готовить ужин, что не приходится ей воровать зерно, как это делают теперь многие женщины. Еще и детей с собой ночью на поле тащат – надеются, что власть будет снисходительнее. Пшеница еще незрелая, молочной спелости, а они серпами и овечьими ножницами стригут колосья. Не верят, что по осени получат хоть горстку зерна за работу на колхоз…
Вдруг за окном сухо и длинно раскатилось: бабах! Чагдар подскочил в кровати, привычно выхватил револьвер из-под подушки. Но это был гром. Йоська беспокойно завозился. Чагдар привстал, качнул колыбель. Цаган встрепенулась, приподнялась было и снова повалилась головой на подушку. Вовка даже не шевельнулся.
По железной крыше бывшего кулацкого дома забарабанил ливень. Не вовремя! Этот бы дождь в июне, когда наливался колос, а не теперь, когда жать и копнить пора. Сейчас бы подбодрить мужиков, пообещать им хорошую долю за ударный труд, чтобы не сгноили в мокрых копнах последнее колхозное зерно.
Бабах! Бабах! – не смолкала гроза. Погода стала такой же непредсказуемой, как директивы из Москвы. То требуют прижать колхозников, то ослабить нажим. Пока всех кулаков не выслали, кулаки были виноваты, теперь всё спихивают на единоличников. Вот на каком основании причислили Сальский округ к земледельческим? Каштановые тяжелосуглинистые почвы – за три года Чагдар выучил наизусть и повторял эту характеристику сотни раз – сильно заплывают, образуют плотную корку, а при высыхании дают глыбистую пашню с твердыми комками, плохо поддающимися дроблению при обработке. Маломощный гумусовый слой, избыточная кислотность, солонцеватость. Сухая, типчаково-ковыльная степь, малопригодная для распашки. Отгонное животноводство успешно практиковалось на этих землях сотни лет. Почему же нельзя продолжить? Потому, что скот весь повывели. Небрежное обращение с колхозным скотом, массовые падежи… Тому жеребчику, за которого Чагдар жизнь двух бандитов положил, надорвали спину на пахоте. Пришлось прирезать. Лучше бы его тогда угнали.
Бабах! Бабах! Небесный дракон Лу, видно, сильно разгневался. Красивая сказка про этого дракона, надо Вовке как-нибудь рассказать. Чагдар проверил, закрыта ли форточка над его кроваткой, провел ладонью по голове первенца. Жесткие волосы топорщились колючим ежиком, как у Очира, когда он приехал домой из Чехословакии.
Чагдар никогда не спрашивал, жалеет ли Очир, что вернулся домой в 1923-м. Очира тогда толкала обязанность старшего сына – позаботиться о родителях и младших. Теперь бы вот мог сбежать из колхоза, но положение Чагдара обязывает оставаться, чтобы не подвести брата-начальника.
Отчаянные и бессемейные побежали из колхозов сразу, как спустили планы, еще в начале лета: в совхозы, на конезаводы, на стройки, в города, в закавказскую тьмутаракань, потому что поняли – грядет голод. Чагдар этому бегству не препятствовал. Он помнил, как ездил по колхозам доводить планы до сведения колхозного руководства. Когда председатели понимали, что зерна на корм скоту не останется и продовольственный фонд урежется до килограмма на трудодень, они отказывались планы принимать. Несдержанные на язык хохлы и казаки крыли на все лады начальство, рвали и топтали бумаги. Калмыки и немцы вели себя спокойнее, но смотрели на партсекретаря как на сумасшедшего.