В душе Чагдар разделял настроение колхозников и желал, чтобы из района уехало как можно больше людей. Но по приказу Москвы гэпэушники вылавливали неудачливых беглецов и возвращали по месту жительства. В конце июля Чагдару влепили выговор «за массовую текучесть колхозников из колхозов», а его заклеймили как «апостола самотека». Но, вспоминая сытую Москву в голодном 1923-м, он был рад за тех, кто сумел бежать. Рад до вчерашнего дня, когда по районам распространили шифротелеграмму о серьезных затруднениях с продовольствием в Москве, Ленинграде, в Северном крае и Западной области, на Урале и в Сталинграде. Ну, если судить по его району, июльский план был выполнен всего на семнадцать процентов. И этот показатель не самый низкий. Откуда взяться продовольствию в городах?
Утреннее небо было хмурым и низким, словно бы уже наступила осень. Но дождь закончился. Вовка все еще спал, а Йоська уже проснулся и жадно присосался к материнской груди. Чагдар из-за плеча жены посмотрел на малыша. Тот поймал взгляд отца и тут же отвел глаза, сосредоточившись на более насущном, чем игра в гляделки. «Всюду одна забота – прокормиться», – с грустью подумал Чагдар.
Джомба была уже сварена, под полотенцем с вечера лежали булочки. Цаган научилась печь их так, как пекли немки, посыпая сверху сахаром и корицей. Все она умела и все успевала, и делала это как бы без усилия. Родила ему двоих сыновей, названных в честь вождей революции: Ленина и Сталина. Продолжится род – а это самое главное. Нельзя, конечно, хвалить свою жену, не принято это у калмыков, но себе-то он мог признаться, что обрел настоящее счастье.
Булочки хотелось съесть медленно и неспешно, но дела не ждали. Нужно заскочить в райком, посмотреть последние телефонограммы, взять охрану и отправляться по колхозам, своими глазами оценить ситуацию с воровством зерна. Без охраны он теперь не ездил: всякое на местах случалось – то бабы с вилами, то парни с цепами вставали на защиту собранного урожая. Темные люди, никак не хотели понимать, что создание семенного фонда приравнивается теперь к хищению. Какое хищение, возражали они, если зерно сложено в колхозный амбар и сторож с ружьем к двери приставлен?
Два охранника сидели на крыльце райкома в ожидании. Уже оседланные кони жевали овес из надетых на морды торб. Чагдар поздоровался, прошел в кабинет. Его помощник, молодой, расторопный Бата, знавший не только русский и калмыцкий, но и немного немецкий, завидев начальника, вскочил со стула будто ошпаренный. Уже по порывистому этому движению Чагдар мог догадаться о степени неприятностей, спущенных сегодня на уровень райкома из высоких сфер: рука, протянувшая ему бумагу, словно сделала колющий удар шашкой.
Глаза скользнули по тексту телефонограммы. Чагдар так и застыл посреди кабинета, не дойдя до рабочего стола. Стоя читал и перечитывал новое постановление Центрального исполнительного комитета. Оно гласило, что имущество колхозов, включая урожай на полях, общественные запасы и скот, приравнивалось к государственному и за его хищение полагался расстрел с конфискацией всего личного имущества, при смягчающих обстоятельствах – непонятно, правда, каких – лишение свободы на срок не менее десяти лет. Председателей и членов правления выделили в особую категорию ответственности – то есть они пойдут под расстрел первыми. Амнистии расхитителям не предусматривалось. За агитацию выхода из колхоза – от пяти до десяти лет концлагеря.
К постановлению прилагалась инструкция: для контроля за ходом выполнения закона органы власти на местах обязаны мобилизовать на охрану колхозно-совхозного имущества партийный актив, комсомольцев, несоюзную молодежь, пожарные дружины, пионеров и школьников, местных сельских активистов. Предписывалось также организовать круглосуточное наблюдение за полями.
Колхозникам объявлялась борьба не на жизнь, а на смерть. Выбор у них теперь невелик: умереть от голода или от пули. А он, районный партсекретарь, должен довести это постановление до низовых звеньев и мобилизовать партячейки на его выполнение.
Чагдар подошел к железному сейфу, достал из кармана ключ, открыл и сунул инструкцию поверх стопки таких же строго секретных документов, какие каждый день получал из округа. Замкнул дверцу, постановление положил на стол, еще раз перечитал.
– Вот что, Бата, – обратился он к помощнику. – Скажи охране, что поездка отменяется. Все имеющееся оружие пусть приведут в боеготовность. Радиоточку пока отключи, не надо, чтобы народ всполошился раньше, чем мы выработаем решение. Пригласи ко мне на совещание председателя райсовета и начальника ГПУ. Экстренно.
– Понял, товарищ секретарь!
Бата выскочил из кабинета. Чагдар почувствовал, что ему не хватает воздуха, расстегнул ворот френча. От нижней рубашки пахло Вовкой. Чагдар пригнул голову к груди и принялся глубоко вдыхать свое личное счастье…
В октябре в учетную карточку Чагдара записали строгий выговор – за невыполнение вверенным ему районом плана хлебозаготовок, а на словах добавили, что он легко отделался, но, если не усилит борьбу за сдачу кукурузы и масленичных – пусть пеняет на себя.
Чагдар понимал: промышленность и Красная армия остро нуждаются в продовольствии. Он делал все, что в его силах. Все, что предписывалось свыше. Приказано организовать детские отряды «легкой кавалерии» по охране урожая – больше тысячи пионеров и школьников в свободное от учебы время выходили патрулировать колхозные поля. Приказано привлечь старух и другое малоспособное население на сбор колосков – привлекли. Получили постановление ограничить помол муки для колхозников одним пудом – ограничили. Поступило распоряжение везти пшеницу прямо на элеваторы, минуя колхозные амбары, – везли. Только не всегда у элеваторов была возможность оприходовать свезенное зерно – и гнило оно, наваленное в буртах под открытым небом, а работники элеваторов ловили в силки разжиревших на зерне голубей и варили себе похлебку.
Следующий – строгий выговор с предупреждением – «за срыв плановых поставок сельхозпродукции государству» ему влепили в декабре, как раз в день, когда газеты объявили об успешном и досрочном выполнении плана пятилетки за четыре года и три месяца. А на словах председатель окружной комиссии по чистке добавил, что не будь он, Чагдар, национальным кадром, уже давно попрощался бы с партбилетом и был выслан за пределы края вдогонку двадцати двум не оправдавшим доверие райкомовским и райисполкомовским работникам. Так что радоваться должен, что нацкадры очень жидкие и замену днем с огнем не сыщешь. Но, добавил председатель, окружком над этим вопросом работает.
Если бы не семья, Чагдар был бы рад отправиться хоть в Сибирь, лишь бы не видеть того, что творилось теперь в станицах и хуторах. В октябре окружком обвинил в недопоставках учетчиков, кладовщиков, завхозов и возчиков хлеба, в ноябре – сельских коммунистов, обличая их в сочувствии кулацким настроениям и покрывательстве расхитителей. Начались показательные расстрелы.
Комитеты содействия хлебозаготовкам – комсоды, в которые стекались самые бедные и злые, обыкновенно – бывшие батраки из пришлых, калеки и одинокие бабы, вдруг стали самой главной властью и измывались над станичниками с большой выдумкой. «Хлеб любой ценой!» – повторяли они вездесущий лозунг и в поисках спрятанного зерна ломали печки, разоряли соломенные крыши, ощупывали беременных – не мешок ли с мукой на пузо привязала, – обыскивали возвращавшихся с поля колхозников и, если находили у них в карманах хоть горсть зерна, тут же волокли сдавать гэпэушникам.
Но до выполнения плана все равно было далеко. По требованию окружкома выгребли колхозные семенные фонды, потом выпотрошили последние запасы у единоличников. Комсоды собирали по домам и амбарам фасоль, арбузные, тыквенные и даже огуречные семечки. В одном колхозе Чагдар застал дикую сцену: несколько голых мужиков с обожженными задницами бегали по кругу, подгоняемые нагайками комсодовцев, орущих: «Признавайтесь, куда хлеб зарыли!»
Этих комсодовцев он арестовал, привез в райцентр и передал гэпэушникам, но через три дня их освободили. И по какой причине? Не хватало места в районной тюрьме для расхитителей колхозного имущества!
Перегиб за перегибом, и люди начали звереть. В декабре женщины, толпой собравшись перед райкомом и приведя с собой маленьких детей, кричали: «Сталин – кровопийца! Разоритель! Мучитель народа! Детей на смерть обрекает!» Чагдар, да и другие ответработники сделали вид, что не разобрали смысла криков, благо кричали по-калмыцки, не сажать же женщин в каталажку. Да и каталажки такого размера не имелось. Милиция разогнала крикуний по домам плетками.
А станичники уже начинали пухнуть и умирать от голода. Люди ели лепешки из горчицы, холодец из кожи, кору деревьев и даже глину, лишь бы наполнить желудок.
Чагдар все понимал: страна во вражеском окружении, стремится к быстрой индустриализации, армии срочно требуется перевооружение, зерно нужно в города и на экспорт, и жертвы неизбежны. Он повторял это партактиву десять раз на дню, до полной потери голоса убеждал в правильности партийной линии, но у самого стали закрадываться сомнения. Нет, не в гениальности товарища Сталина, а в том, что вождь получает с мест правдивую информацию.
И Чагдар решил написать письмо лично товарищу Сталину. Доложить о создавшейся ситуации во вверенном ему районе. О вреде, наносимом образу советской власти приезжими активистами, о перекосах и перегибах в хлебозаготовках, о нереальности плановых цифр, обострении напряженности в колхозах, о массовом падеже скота и страшном голоде, сравнимом с голодом 1921 года. Но от мысли вывести на бумаге всего лишь обращение «Дорогой и горячо любимый товарищ Сталин!» рука начинала невольно подрагивать, и на листок падали с пера мелкие кляксы.
По счастью для Чагдара, сразу после вынесения ему последнего выговора в станицу приехал Кануков.
– Поинтересовался, как тут работает мой выдвиженец. А мне говорят: плохо работает, кандидат на вылет! – невесело пошутил Кануков, заходя в кабинет Чагдара.