– Мне не зазорно, – отстранил ее Чагдар. – Так куда?
– На полати положим, – решила Булгун.
Чагдар занес мешок, закинул на полати. Извлек из внутреннего кармана шинели бумажный кулек, передал невестке:
– Держи вот, сахар!
– Настоящий? – недоверчивым шепотом спросила Булгун.
– Вот еще масло растительное. И плитка калмыцкого чая.
– Да мы теперь богачи! – воскликнула Булгун и тут же прикрыла рукой рот. – Нет, я не то хотела сказать… Мы теперь… Как теперь про такое говорить нужно, братец?
– Теперь про такое нужно молчать, сестрица. Дордже в конюшне?
– Да. Но он там… – Булгун опять потерялась в поисках слова.
– Знаю, что не коня чистит, – прервал ее Чагдар. – Мерина моего тут расседлай, раз Дордже занят.
Чагдар вышел из кухни. Встал на крыльце, попытался вдохнуть побольше воздуху – и не смог. Ощущение было такое, будто вся грудь – нет, все тело залито свинцом. Постоял немного, стараясь успокоить бурю горьких чувств, а потом медленно направился к конюшне.
Дверь открывал тихонько, чтобы не испугать Дордже. Тот сидел спиной к выходу, лицом к яслям; на заднем обрешёте, прислоненные к стене, выставлены все семейные бурханы. Семь чашечек, наполненных водой, стояли на полу, на доске, которую Булгун раньше использовала для вареного мяса. Вместо светильника горела лучина, воткнутая в землю.
Заметив полоску света, молящийся обернулся. Лицо его, да и вся бритая голова показались Чагдару прозрачными, и только радужный контур сиял по границе черепа.
– Брат…
– Ты не прерывайся, я здесь, в уголке посижу, – Чагдар кивнул на охапку соломы.
– Да я уже закончил. Сейчас укрою бурханов и выйду.
– Погоди, – Чагдар помолчал, сглотнул ком в горле. – Прочитай за меня туншак.
– Да, брат, – буднично отозвался Дордже, как будто Чагдар каждый день просил прочитать за него покаянную молитву.
– Только не на тибетском. На калмыцком, чтобы я понимал слова.
Дордже засветил еще одну лучину, снова развернулся лицом к бурханам и тихо позвенел колокольчиком, привлекая внимание богов. Чагдар снял шинель, постелил на земляной пол и приготовился совершать простирания. Когда последний раз он падал ниц перед бурханами? Подростком, еще до революции. В хуруле, когда приезжали с семьей молиться за победу над немцами.
– Я, по имени Чагдар, обращаюсь к Прибежищу Учителя, к Прибежищу Будды, к Прибежищу Дхармы, к Прибежищу Сангхи… – начал Дордже.
Чагдар сложил руки над головой, потом пал на колени и вытянулся всем телом на шинели, приникая к полу.
– Поклоняюсь истинно совершенному Будде…
Снова встал и снова простерся ниц. Конюшня еще сохранила запах лошадиного навоза, хоть уже три года, как лошадей свели с база… Речь Дордже ускорилась, ускорились и простирания Чагдара. Руки его с непривычки уже тряслись, но он снова и снова поднимался, снова и снова падал ниц.
– Какие только грехи и неблагие деяния я ни совершил в этой жизни и безначальном, бесконечном ряду жизней во всех областях Круговерти, ни побудил других совершить или радовался, когда они их совершали…
Картинки из жизни замелькали перед внутренним взором Чагдара. Анархистка Маруська, танец с костью динозавра, отсеченная голова Джа-ламы, надетая на острие пики, зарубленная собака, а потом телеги с мертвыми детьми, много, много телег…
– …не утаиваю, не скрываю, зарекаюсь повторить их!
Чагдар лежал ничком, не в силах подняться.
– Какие только корни добродетели я в этой жизни и безначальном, бесконечном ряду жизней в других областях Круговерти ни посадил даянием…
Он всем всегда хотел добра, это правда… Никогда не делал со зла. Ну, разве что Ковалю… Но Коваль мерзавец, каких мало…
– Как прошлые Победоносные Будды посвящали, как будущие Победоносные Будды будут посвящать и как нынешние Победоносные Будды посвящают все свои заслуги Пробуждению существ, так и я полностью посвящаю…
Наверное, Пробуждение существ – это и есть коммунизм? Когда от каждого по способностям, каждому по потребностям?
– В проступке каждом раскаиваюсь. Существ благим заслугам радуюсь. Всех Пробужденных призываю вращать Колесо Учения, молю не уходить в нирвану! Да обрету я этим Мудрость наивысшую, святую!
Голос Дордже стал громче. Усилием воли Чагдар поднялся на колени и вытянулся вверх.
– Сложив ладони, я иду к Прибежищу превосходнейших людей – Победоносцев нынешних, грядущих и прошлых, достоинства славные чьи беспредельны, число же которых – громадно, как океан.
Чагдар снова поднял руки над головой. Его ладони, казалось, горели. Вот сейчас он опустит их на шинель, и она задымится…
– Раскаиваюсь я во всем том дурном, что я сделал, обуреваемый силой иллюзий. Раскаиваюсь в каждом отдельно из проступков, какие я совершал телом, речью и мыслью по страсти, по ненависти, по заблуждению.
Чагдар лежал теперь навытяжку, не в силах подняться. Его била крупная дрожь. Из-под двери конюшни потянуло дымом – видно, Булгун зажгла очищающие костры. Значит, отец с Очиром вернулись домой…
– Все же заслуги, как бы ни мало я накопил их, – все посвящаю через поклон, подношение, исповедь, радование, побуждение, молитву Великому Истинному Пробуждению, – закончил Дордже и, хлопнув в ладоши, замолк. – Я завершил, братец. Можно вставать.
– Еще немного здесь побуду, – глухо ответил Чагдар, не поднимая головы.
– Хорошо.
Зашуршала солома – Дордже прятал бурханов. Чагдар приподнял голову.
– Никому не говори, что мы здесь делали, – предупредил он.
– Не буду, брат.
Скрипнула дверь – Дордже вышел. Чагдар перекатился на бок, цепляясь за ясли кое-как встал, прислонился к стене. Ноги держали плохо, словно он крепко выпил. Подцепил непослушной рукой с пола шинель. Толчком распахнул дверь: баз был полон дыма. Неожиданно из плотных клубов вынырнул отец. Удивленно взглянул на Чагдара.
– Что у тебя на висках? – спросил, приглядываясь. – Будто бы мукой обсыпал…
Глава 15Май – июнь 1935 года
Легко на сердце от песни весело-о-о-ой,
Она скучать не дает никогда-а-а-а,
И любят песню деревни и села-а-а-а,
И любят песню большие города-а-а-а…
– Нет, это никуда не годится! – Абрамский округлым движением рук велел хору остановиться. – Товарищи! Где ваш энтузиазм?! Ведь там какие слова, какое настроение?
Он схватил с пюпитра нотный лист, прищурился, вчитываясь:
Шагай вперед, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели.
Мы покоряем пространство и время,
Мы… —
он скрутил ноты в трубочку и решительно потряс ими над головой, – «молодые хозяева земли». А вы тянете мелодию, как подневольные рабы!
Чагдар отчасти был согласен с дирижером, но хор репетировал уже третий час подряд, и если уж дирижер хотел энтузиазма, с «Марша веселых ребят» надо было начинать, а не ждать, когда майское солнце напечет всем головы.
– Товарищ Абрамский, давайте сделаем перерыв, – негромко предложил Чагдар.
Дирижер согласно кивнул.
– Перерыв пятнадцать минут! По звуку горна – все обратно по местам! – объявил он истомившемуся хору и первым поспешил к баку с водой.
В Элисте с водой плохо: солона на вкус и заизвесткована, и приезжие жаловались на неутолимую жажду. Пили много, но не напивались. К тому же от жирного бараньего шулюна многие мучились животами, и амбулатория была полна страдальцев, клянчивших у доктора таблетки от поноса. Но таблетки быстро закончились, значит, надо раздобыть еще – хоть из-под земли – к началу олимпиады. Чагдар представил, как во время спектакля хористы убегают с подмостков по большой нужде, и его прошиб холодный пот.
– Следовало бы побольше сортиров соорудить, – коротко заметил Абрамский. – Если соберется десять тысяч народа, как вы планируете, они же все окрестности загадят.
– Не будут калмыки под крышей надобности справлять, – объяснил Чагдар. – Они скорее от разрыва кишок умрут.
– Так вы без крыш сортиры постройте, – предложил Абрамский.
– Хорошая мысль, я передам товарищам из стройотдела, – Чагдар достал свой блокнот и записал идею.
Никогда еще не проводили в Калмыкии ни олимпиад вообще, ни самодеятельного искусства в частности. Дело новое, непривычное. Размах невероятный. Ждут на открытие самого секретаря Сталинградского крайкома Варейкиса, бригаду «Союзкинохроники» и московскую фольклорную экспедицию. Ему, Чагдару, ответственному в ЦИКе Калмыкии за просвещение и культуру, поручен контроль за постановкой грандиозного спектакля «Улан Сар». Четыреста человек на сцене. Хор на сто, три оркестра, и артистов тоже под сотню. Палатки, пункт питания, помывочные и сортиры, наконец! На такую ораву людей! Хорошо, окружной военком выделил снаряжение, предназначенное для сборов.
Непонятно, почему «Улан Сар» переводят на русский как «Большевистская весна». «Красный месяц», на взгляд Чагдара, выразительнее, потому что кратко и по-революционному емко, но не ему решать. У спектакля аж десять режиссеров…
Со звуком горна хористы ринулись к своим местам, как опаздывающие рабочие к проходной Сталинградского тракторного завода. Абрамский подтянул повыше рукава серой сатиновой рубашки, поддернул спадающие брюки и скомандовал:
– Давайте сразу с припева! Он задаст правильный ритм! Аккомпаниатор! Проигрыш!
Баянист растянул меха и забегал пальцами по кнопкам.
Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовет, и ведет,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет! —
с возрожденным энтузиазмом чеканили хористы.
Абрамский просиял:
– Вот! Теперь держите эмоцию в памяти! Мы этой песней завершим олимпиаду. Это будет большой восклицательный знак! За ним последуют бурные аплодисменты.
– Не рассчитывайте на овацию, – предупредил Абрамского Чагдар. – Калмыки хлопают в ладоши, только когда кого-нибудь проклинают. Они скорее кричать будут…