Самой шумной была палатка актеров: ребята задорные, веселые, горластые. Парни в кепках, как у Ильича, девушки в красных косынках. Костюмы понадобились только для зайсанга-угнетателя и гелюнга-обманщика. Ну, и для Будды. Одежду позаимствовали из фондов музея под личную ответственность Чагдара. Бешметы у зайсанга и гелюнга богатые, бархатные, шитые золотом, шапки из каракульчи. Парни, как оделись, сразу такими важными стали, словно и впрямь всю жизнь из серебряных чашек ели.
При выборе исполнителя на роль Будды все тридцать два признака просветленного, конечно, не учитывали, но хорошая осанка, нос с горбинкой и белые ровные зубы были приняты во внимание. Вопрос встал только с прической. Согласно канону, длинные волосы Будды, собранные в пучок, венчает магический камень чиндамани, исполняющий все желания. Заостренный кусок черного сланца нашли быстро, а вот найти мужчину с длинными волосами в 1935-м не то что в Калмыкии, но и в целой России было непросто: всех длинноволосых уже не только выселили, но и обрили.
Один из режиссеров предусмотрительно привез дореволюционный шейтель – парик, который носила по еврейскому обычаю его бритоголовая бабушка Ханна. Из него-то и сделали прическу Будде, закрепив локоны наверх при помощи костного клея. Камень тоже посадили на клей.
Все было готово, все проверено, хор и шумовой оркестр заняли свои места на еще не освещенной сцене, симфонический заполнил отгороженное пространство перед площадкой. Джангарчи сел у микрофона на венский стул. Это, конечно, не по традиции: сесть он должен был на пятки, но тогда публике его не будет видно. У ног джангарчи примостился человек с микрофоном в руках.
И тут вспыхнул свет. Собравшаяся толпа загудела, закричала «ура!», приветствуя руководителей области и высоких гостей, которые неспешно занимали места на почетной трибуне справа, начальственно помахивая рукой в ответ.
Левую трибуну потихоньку заполнили женщины: большевички со стажем, комсомольские активистки и жены партаппаратчиков.
Гул продолжался, пока гости не расселись наконец на трибуне и не повернули головы к сцене.
На сцену вышел Санджи Каляев, единственный калмык во всей режиссерской бригаде, и объявил по-русски и по-калмыцки название спектакля. Почетные гости зааплодировали. Публика после короткой заминки тоже начала хлопать. Вот сейчас у тех, кто зол на советскую власть, есть возможность без страха бить в ладоши, проклиная ее, пронеслось в голове Чагдара.
Джангарчи ударил по струнам, оркестр домбристов подхватил, усиливая глухой звук одиночного инструмента.
Всем, кто вдребезги разбил
цепи рабства, угнетенья,
кто граниты разметавши,
власть советскую воздвигнул,
калмыкам труда, мозолей
и рабочим всех народов, —
наш горячий, наш сердечный,
полной грудью наш привет… —
запел хор по-русски.
– Ме-е-ендвт! – глубоким голосом протяжно вторил джангарчи по-калмыцки.
– Мендвт! – дружно откликнулись зрители.
…черный камень
мощной силой разбивая
словом ярким и могучим…
и зовущий неотступно
всех трудящихся на битву,
на борьбу с их всех врагами,
на решительный последний —
вот каков был наш учитель,
богатырь, орел, наш Ленин, —
запел джангарчи.
– Так! Так! – закричали из темноты и захлопали.
Джангарчи переждал хлопки и продолжил:
Средь сынов могучих Баатра,
Батырь – Ленина сынов
Сталин – лучший и первейший
и в сраженьях, и в постройке.
Это он бесстрашно бьется
со врагами коммунизма,
разрушая силы, козни
всех рушителей коммуны…
Сильный порыв ветра ударил прямо в сцену, и звук заскрежетал, завыл. Осветительные боксы закачались, по сцене заметались тени, словно это те самые невидимые враги коммунизма проникли на спектакль.
Это он стрелою меткой
бьет по правым и по левым,
не давая уклониться
от путей побед коммуны…
Чагдар, стоявший у края сцены, проверил, как реагирует почетная трибуна. Взгляды руководителей были устремлены поверх сцены, туда, где высился портрет вождя. Полотно то выгибалось внутрь, то обвисало, то шло мелкой рябью в мигающем свете раскачивающихся ламп. Гневного Эрлик-хана, владыку преисподней, царя смерти и справедливости напоминал сейчас товарищ Сталин. Только бы не снесло портрет, ужаснулся Чагдар и побежал за сцену.
Вот тебе, вожак постройки
социализма во всем мире,
Болды – стали крепкой нашей,
Октябрем освобожденной,
от Калмыкии привет… —
закончил джангарчи, и все снова захлопали.
А Чагдар уже вцепился в руководителя административной бригады:
– Товарищ Беккер, срочно! Двух человек на крышу сцены! Пусть страхуют портрет!
Миновали годы рабства,
годы рабства, угнетенья,
время то, когда нойоны
с кулаками и зайсангом,
зауздавши нас накрепко,
на спине катались нашей,
погоняли нас нагайкой,
царских слуг собачья свора.
Всех развеял гнев народный,
как шурган в степи песчинки.
Навсегда их поглотила
бездна моря – вихрь восстанья…
На сцене маршировала колонна красноармейцев, которые подталкивали бутафорскими штыками гелюнга и зайсанга. «Эксплуататоры» спрыгнули в загородку, где сидел симфонический оркестр, и поползли под сценой в актерскую палатку. Только бы костюмы не порвали – директор музея голову снимет! Чагдар включил карманный фонарик и нырнул за актерами. Над головой грохотали и вибрировали доски, по которым широким шагом шла большевистская весна…
– Товарищи артисты! – позвал Чагдар. – Осторожно! Тут гвозди!
Но шум со сцены перекрывал его голос. Догнал он «эксплуататоров» только у входа в палатку. С другой стороны в сопровождении администратора к палатке бежал доктор из санитарного автомобиля. У Чагдара засосало под ложечкой…
На шырдыке посреди палатки корчился Будда. Уже одетый для выхода на сцену молодой актер сгибался пополам и сдавленно стонал. По лицу текли струйки пота, парень отирал их, размазывая грим, и снова хватался за живот. Парчовая накидка сползла с плеч, и «Будда» оказался до пояса голым. Девушки стыдливо отворачивались и выходили наружу. Чагдар кожей ощущал леденящий страх, который пронизывал актеров-калмыков при мысли о мести бурханов.
Администратор поднес поближе керосиновую лампу, и доктор принялся за осмотр: оттянул бедолаге веки, велел показать язык, прощупал живот – тут стукнул, там надавил. Парень застонал громче.
– Воспаление слепой кишки! – авторитетно заявил врач. – Срочно госпитализировать! Пошлите за санитарами, скажите, чтобы захватили носилки.
Лицо парня стало, как у кающегося грешника с картин великих художников.
– Я умру? – тихо спросил он врача.
– Не было бы у нас хирурга, может, и умер бы. А так – нет. Через пару недель уже бегать будешь, – заверил доктор.
Парень немного расслабился, вытянул ноги, закрыл глаза.
– Товарищ доктор! – тихо позвал руководитель режиссерской бригады Верховский. – А нельзя ли ему укол какой сделать, чтобы он свою роль сыграл, а потом уж и в больницу?
– Нет, – твердо заявил доктор. – Вдруг кишка лопнет – тогда ему конец!
– Катастрофа! – Верховский схватился руками за голову и, казалось, хотел ее оторвать. – Где я сейчас найду замену?! Ему выходить в четвертой сцене! Он там ключевая фигура!
– Да у вас целая палатка мужчин! – врач обвел глазами присутствующих. Все стояли потупившись, боясь, что выбор может пасть на него. – Вот, кстати, товарищ Чолункин отлично для этой роли пойдет…
– Я? – изумился Чагдар. – Не-е-ет… Я не могу. Правая рука у меня тоньше левой.
А Верховский уже пристально рассматривал Чагдара.
– Товарищ Чолункин, вы не можете отказаться! Вы же коммунист, так?
– Коммунист, – подтвердил Чагдар. – Но я даже роли не знаю!
– Там всё просто. Вы сидите на троне и грозно хмуритесь в ответ на обвинения. В конце революционная молодежь выбрасывает вас со сцены.
– Я должен согласовать это с руководством, – заявил Чагдар. – Я не знаю, может ли коммунист играть Будду…
– Может, – твердо заверил Верховский. – Главное – передать отрицательное содержание образа в целях антипропаганды.
– А как же я потом с населением работать буду? После того как все увидят, что меня выбросили?
– Мы вас так загримируем, никто не узнает, – пообещал Верховский. И, понизив голос, добавил: – А со всех присутствующих возьмем подписку о неразглашении. Спасайте положение, товарищ Чолункин!
В палатку протиснулись санитары с брезентовыми носилками, отшатнулись, увидев лежащего у их ног живого Бурхана.
– Снимайте с него парик! – скомандовал Верховский, – и юбку.
Санитары не шелохнулись.
– Что за мракобесие! – взорвался Верховский. – Это обычный человек, актер! Ладно, я сам сниму. Доктор и вы, товарищ Чолункин, помогите!
Доктор и Чагдар подхватили актера за плечи, Верховский осторожно отцепил привязанный к ушам парик, стащил через ноги юбку. Вместе с костюмом из человека ушла вся магия. На шырдыке лежал просто голый парень с бритой головой и перемазанным лицом. Нарисованный на лбу завиток-раковина – знак Будды Шакьямуни – превратился в синяк с неровными краями, а накрашенные кармином губы напоминали раздавленный неосторожной ногой степной тюльпан.
Санитары тут же переложили бедолагу на носилки, стряхнули с шырдыка песок, прикрыли сверху обнаженное тело и вынесли.
В палатку заглянул третий режиссер Болдырев:
– «Старый быт», пятиминутная готовность! – объявил он; не увидев никого из актрис, спросил: – А где все угнетенные женщины?
– Вышли, – коротко ответил Верховский и протянул Чагдару расшитую золотом юбку. – Одевайтесь.