В этом смысле детям Чагдара повезло. Старший Володька уже знал наизусть всех мужчин рода Чолункиных, начиная с Менке, что ходил на поляков под генералом Суворовым. И когда его спрашивали, чей он, то, набравши побольше воздуха в грудь, выпаливал:
– Я – Чолункин Влади Мир, из рода Зюнгар, старший сын красноконника Чагдара, внук джангарчи Баатра, правнук табунщика Агли, праправнук кузнеца Бааву, что на морозе мог сломать рукой подкову, прапраправнук Гончика, что сражался в Крымской войне с турками, прапрапраправнук героя Элу, что погиб под Москвой в войне с французами…
Не учили Вовку только, что он по кости происходит из ханских служителей эркетеней, в новой жизни это было ни к чему.
Он однажды спросил:
– А мама из какого рода?
На что ему ответили, что заучивать женскую линию не надо, чтобы потом не спутаться. Ну и впрямь, не принято у калмыков женскую линию запоминать. Чагдар и сам у Цаган ничего не спрашивал, а когда та пару раз начинала рассказ о детстве в Новочеркасске, просил не продолжать. Лишние сведения – лишние тревоги. В анкетах, заполняя графу «жена» честно писал: «сирота, о родственниках неизвестно».
Теперь нет безопаснее происхождения, чем сирота с малолетства, не помнящий ни родителей, ни даже фамилии. Но такое беспамятство позволительно только тем, кто родился после 1914 года. Первая мировая, революция, Гражданская, голод осиротили тысячи тысяч детей. А тем, кто появился на свет раньше, наверное, до конца жизни придется отвечать за предшествующие поколения. Вон сколько вокруг лишенцев – ограниченных в гражданских правах членов семей бывших эксплуататоров.
Выход Чагдар видел только один – добыть справку о психическом помешательстве Дордже. Конечно, если Дордже признают душевнобольным, у него отнимут избирательные права. Но не из-за этого мог воспротивиться отец, а из-за статуса семьи, в которой есть умалишенный. Ведь потом слово из истории не выкинешь. Через пару поколений люди забудут, в чем суть дела, а будут только помнить, что один из сыновей джангарчи Баатра Чолункина был помешанный.
Но тянуть с решением было опасно. Чагдар попросил у Хомутникова недельный отпуск, объяснив, что нужно помочь отцу по хозяйству. Тот позволил и даже дал свою «эмку» с водителем.
Вот тогда-то Чагдар впервые покатал отца на автомобиле. Но неудачно. Отец нахлобучил шапку-четырехуголку с красной кисточкой, которую надевал только для исполнения «Джангра», да на какой-то кочке эта шапка с головы слетела – плохая примета. Потом ритуал очищения огнем пришлось шапке делать.
Пока отец занимался шапкой, Очир провел Чагдара по саду. В саду Очир отдыхал душою, лицо его высветлялось, разглаживалось, расплывалось в улыбке при виде весенних тугих бутонов, летней обильной завязи, осенних круглобоких плодов. Саду он дарил свое несостоявшееся отцовство. Когда переехали из Васильевского в Зюнгар, участок застолбили на берегу речки. Вместо забора Очир вырыл канаву по всему периметру, чтобы скотина не потравила молодые деревца. Осенью перевез саженцы, но их оказалось больше положенной личному хозяйству нормы. Предложил излишки соседям. Так в Зюнгаре начали выращивать сады.
Пока Очир обстоятельно рассказывал о видах на урожай, Вовка нетерпеливо вертелся за спиной у взрослых, прижимаясь к отцу то с одной, то с другой стороны – видно, распирало его от каких-то впечатлений и он ждал возможности поделиться.
– Дэдэ, а вы знаете, что младший дядя прячет вон в том сарае страшилищ? – округлив глаза, жарко прошептал мальчик, когда они вернулись во двор.
– Страшилищ? – Чагдар понял, что сын имеет в виду фигурки бурханов-защитников.
– Да! Он их из соломы каждый вечер достает, а сам так боится, что все время вниз лицом падает. Поднимется и опять падает, полежит, снова поднимется и снова падает.
Вовка подсматривал за молениями Дордже!
– Это у него игра такая, – нашелся после маленькой заминки Чагдар. – Но игра секретная. Ты никому не говорил, кроме меня?
– Нет, – помотал головой Вовка. – Никому. Только Цебеку и Балуду. Но они не поверили! – вздохнул он. – Сказали, что я все вру! Тогда я их позвал посмотреть вместе! А они сказали, что пионеры не подглядывают.
– Молодцы, – Чагдар выдохнул. – И ты тоже больше не подглядывай.
Да, старики сколько хочешь могут договариваться между собой о недоносительстве, подумал Чагдар. Донесут любопытные, прямодушные и честные пионеры. Они грамотные, сразу в газету письмо напишут. После того как пионерка из Кировского края Аня Соколова достучалась до «Пионерской правды» и добилась суда над станционными рабочими, злорадствовавшими по поводу убийства Кирова, а сама получила за бдительность отрез шелка, новые сапоги и путевку в «Артек», дети со всей страны принялись писать в газеты о замеченных вредительствах и недостатках.
После ужина остались мужским кругом, Чагдар описал нависшую над семьей угрозу, а потом изложил свой план. Ни один мускул не дрогнул на лице Дордже, он продолжал перебирать четки. Очир принялся яростно растирать колени. Отец же словно окаменел. Никто из троих не сказал ни слова, будто ужас возможных бед залепил всем рты. Долго сидели молча, глядя на дотлевающие в жерле печки кизяки и отмахиваясь полынными ветками от приставучих комаров.
Наконец, когда на ночном безоблачном небе проявились первые звездочки, отец поднялся, подошел к Дордже, похлопал его по плечу, и все так же молча развернулся и побрел к дому. Дордже тоже встал и, пробормотав братьям пожелание спокойной ночи, пошел в бывшую конюшню. Глядя ему вслед, Очир прочистил горло и произнес с хриплой усмешкой:
– И мне бы такую справку. Жаль, я слишком нормальный.
На рассвете, попросив у председателя грузовик, Очир повез братьев на станцию. Они направлялись в Ростов-на-Дону, где в отделении для психохроников на улице Восточной работал Матвей Осипович Лазарев. В 1918 году, он, тогда еще Мойше Лазарь, лечил Баатра Чолункина после черепно-мозговой травмы, полученной от палки бакши Менке Сарцынова.
Грузовик громыхал по колдобинам. Чагдар сидел в кузове рядом с Дордже, крепко держась за занозистый борт и подпрыгивая на мешке с сеном. Чагдар мог сесть в кабину рядом с Очиром, но не захотел оставлять Дордже в кузове одного. Он предложил младшему брату свободное место пассажира, но Дордже отказался: по семейному рангу старшинства он не мог занимать лучшее место. Теперь оба тряслись в кузове, упираясь ногами в пол, а спинами в доски борта.
Солнце уже поднялось теплой горбушкой над зреющими полями пшеницы, отражаясь в каждой росинке маленькими бриллиантами. Пшеница стояла густая и упругая, словно новая сапожная щетка, обещая полновесный урожай. Даже не верилось, что три года назад эти же поля серели обширными проплешинами, с растительностью жидкой, как калмыцкая борода. Наконец-то колхозники вдосталь наедятся хлеба.
Перед Иловайским притормозили: старик-пастух, высушенный, будто астраханская вобла, с волосами цвета рыбьей чешуи, выгонял на пастбище сонных коров. Увидев грузовик, коровы бестолково шарахались влево и вправо, но с дороги уходить не торопились. Коровы были личные: ухоженные, вычищенные, в теле. Вот когда колхозные коровы будут выглядеть как эти, можно считать социализм построенным, решил Чагдар.
– Звиняйте, товаришши, – сняв шапку, слегка поклонился погонявший стадо старик. – Скотина ешшо не научилась механизьму уступлять. Отсталая, так ее перетак.
– Не бойтесь, дядя, – со смешком отозвался Очир. – Мы никому не скажем.
– Спасибочки! – снова поклонился дед. – Езжайте с богом! – пожелал и тут же закрыл рот грубой, как кора старого карагача, ладонью.
С богом! С богом теперь никуда ездить нельзя, дед! Только с именем и портретом товарища Сталина. Очир вырезал портрет из газеты и приклеил на картон. Картон воткнул в уголок ветрового стекла. Вот он, наш единственный оберег, а всех божеств вместе с их служителями в этом году ликвидировали окончательно и бесповоротно.
Для Чагдара вера закончилась еще в 1918-м. Буддисты считают, что нет лучшего учителя, чем враг, и бакша Сарцынов должен был принять сожжение Иловайского хурула бесстрастно, а он нарушил одну из основных заповедей и дал волю своему гневу, к тому же жестоко избил невинного человека, стремившегося, хоть и не сумевшего предотвратить пожар. Бакша вскоре умер то ли от холеры, то ли от тифа.
Сейчас как раз проезжали взгорок, где раньше стоял хурул, а теперь вольно раскинулся заросший бурьяном пустырь, и на лысых затылках каменных фундаментов грелись ящерицы и змеи. И хоть Иловайский после Гражданской сплошь заселен пришлыми, никто из них не осмелился обосноваться на месте бывшего храма или выпасать там скот.
Дордже вдруг с неожиданной силой сжал правое предплечье Чагдара.
– Что? Что случилось? – попытался перекричать Чагдар рокот мотора, а Дордже уже стоял на широко расставленных ногах, сложив руки над темечком свечкой, как делал всегда в начале каждого простирания. Чагдар схватил Дордже за ногу, чтобы брат не вывалился из кузова, и приподнялся над бортом.
В зыбких потоках утреннего пара, поднимавшегося с земли, сквозь тонкую пылевую взвесь из-под колес машины, высился чуть колеблющийся храм-сюме, яркий, как хорошее топленое масло, с большими прозрачными окнами, насквозь пронизанными восходящим солнцем. Остроконечный шпиль-ганчжир на макушке многоярусной крыши радостно сиял свежей позолотой. Чагдар разглядел даже беленную известью изгородь, из которой в 1918-м бакша Сарцынов выдернул дрын…
Храм мелко подрагивал и раскачивался, будто пытался оторваться от фундамента, будто кто-то невидимый тянул его сверху за шпиль. Но это же обман зрения! Если храм настоящий, он должен отбрасывать тень! Чагдар, балансируя, вскочил на ноги… Хурул отбрасывал тень! Только ложилась она не с западной, а с восточной стороны, что противоречило всем естественным законам… Чагдару стало до тошноты страшно. Что если он тоже безумен, как младший брат? Чагдар присел, зажмурил глаза до боли в скулах и принялся медленно считать до ста восьми. Он не сразу понял, почему назначил себе именно это число для счета, но потом сообразил, что именно столько бусин в буддистских четках…