До выхода монаха из затвора оставалось совсем немного времени, и самым опасным для просидевшего годы в позе лотоса затворника был спуск по крутой приставной лестнице. Нужно было где-то найти и прикрутить новую перекладину.
Пока Чагдар занимался ремонтом, в голову лезли мысли детях: о Вовке, Йоське и Наде. Какими теперь они стали, особенно мальчишки? Что рассказывает им Цаган об отце, чтобы и авторитет его не уронить, и внимание доносчиков к семье не привлечь? Больше всего боялся, что, если его поймают и объявят врагом народа, детей заставят отречься от него. Жизнь любого калмыка ценна продолжением рода, сохранением корня. А отсеки этот корень – память о предках, смысл жизни будет утрачен. Эта мысль, впитанная Чагдаром с детства, сидела в голове крепче, чем идея о построении коммунистического будущего. Будущее всегда неизвестно, но когда неизвестным становится и прошлое – человеку совсем не на что опереться.
Чагдар понимал, что родители уже не могут, да и боятся соперничать со школой, пионерией и комсомолом за влияние на умы детей. И если в классе раздали ножницы, чтобы вырезать с обложек тетрадей портреты маршала Тухачевского – дети вырезáли их, подписывали с обратной стороны свою фамилию и сдавали учительнице. Об этом рассказывала Ираида Степановна. Она навещала Чагдара украдкой по вечерам и всегда приносила в кувшине немного молока. Чагдар варил джомбу, они медленно попивали солоноватый молочный чай из небольших деревянных пиалок и разговаривали.
Ираида Степановна была теософкой, последовательницей и горячей поклонницей Елены Петровны Блаватской. Чагдар поначалу не знал, ни что такое теософия, ни кто такая Блаватская. Ираида Степановна терпеливо и подробно объясняла ему, что теософия никакая не религия, хоть в сам термин и вплетено греческое слово «бог». Но Ираида Степановна упирала на вторую часть слова – «софия», мудрость, которая объединяет религию, науки и культуру в поисках необъясненных законов мироздания и скрытых сил человека. Буддизм же, по мнению Ираиды Степановны, наиболее близко подошел к познанию природы человеческого ума.
– Это же гениально! – восклицала она, предваряя цитату хамбо-ламы, записанную в потрепанном блокнотике, который она хранила в потайном отделении на дне своей сумочки и носила всегда с собой. – «Существа в этом мире живут в неведении, они сами призывают и рай, и ад. Если мы смотрим на мир через призму негативных эмоций, то он кажется адом. Если мы настроены на любовь, тогда этот мир – рай».
Как ни смотри на сегодняшний мир, мысленно возражал Чагдар, все равно до рая нам далеко. Но вслух не спорил.
– Потому и следует спокойно относиться к этим чисткам, – убеждала Ираида Степановна. – Уходят лучшие, чтобы успеть переродиться и повзрослеть к моменту, когда они понадобятся на этой планете. Мой сын и невестка туда ушли, они нужны в светлом завтра. Мы, теософы, мечтали создать всемирное братство без различия расы, пола, касты.
– То есть коммунизм?! – изумлялся Чагдар. – За что же тогда общество запретили еще в начале двадцатых?
– Ну, может быть, нас уничтожали потому, что коммунизм, предполагающий присутствие Абсолюта как высшей ценности, привлекательнее, чем коммунизм с черной дырой на вершине… Серьезная конкуренция для большевизма… Сейчас вот на место Абсолюта ставят Сталина…
Ираида Степановна помолчала и добавила свистящим шепотом:
– Но он же смертен! А детей в школе учат воспринимать его как бессмертного и незаменимого! Для них же случится трагедия, когда Сталин умрет! Для них мир рухнет!
Про смерть Сталина Чагдар никогда не думал и сейчас признавался себе, что запрещал даже представлять себе такое. Сталин действительно казался вечным и несокрушимым. Испокон веков калмыки принимали белых царей за воплощение Белой Тары, бодхисаттвы сострадания, защитницы и целительницы всех существ во Вселенной. Теперь место царя-самодержца занял Сталин, по его слову могли казнить и миловать любого в огромной державе. Он стал воплощением того самого Абсолюта, о котором говорила Ираида Степановна.
Чагдар и ждал прихода старой теософки, и боялся новых встреч. Каждая беседа с Ираидой Степановной прокалывала дырочку в его убеждениях, с каждым днем он все больше страшился, что может превратиться в настоящего оппортуниста.
Чтобы не сползать в мистицизм, Чагдар решил взяться за перевод на калмыцкий опубликованной в сентябре работы Сталина «О диалектическом и историческом материализме», надеясь во время вдумчивой работы вновь обрести под ногами твердую марксистскую почву. А когда ситуация изменится и Чагдар вернется в Калмыкию, перевод можно будет опубликовать в местной печати. После всех арестов в республике наверняка не осталось специалистов настолько грамотных, чтобы переводить серьезные философские труды. И потому, полагал Чагдар, работа его в любом случае принесет пользу.
«Вещественный, чувственно воспринимаемый мир, – читал Чагдар, – к которому принадлежим мы сами, есть единственный действительный мир…» Но какие тому доказательства, спрашивал сам себя Чагдар, вставая на позицию Ираиды Степановны?
«Наше сознание и мышление, каким бы сверхчувственным оно ни казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга». А если наш мозг и впрямь работает как радиоприемник, принимая переданные откуда-то сигналы?
А понятие общественной собственности… Если продукт принадлежит обществу в целом, кто имеет право решать, как его распределять?
Чагдар осознавал, что незаметно подпал под влияние чуждой, опасной для жизни идеологии и не может самостоятельно выбраться из этих пут. А впереди еще ждала встреча с монахом, просидевшим взаперти тысяча сто девяносто два дня.
Лишь однажды Чагдар осмелился посмотреть на затворника, заглянув за тонкую переборку. Это было зимой, морозы стояли такие лютые, что поутру переплеты окон в келье Чагдара покрывались инеем, а изо рта шел пар. В неясном свете, проникавшем в глубь каморки из приоткрытой двери, Чагдар увидел неподвижный силуэт бородатого человека в одежде, в какой ходили монахи на службу в дацан до ареста. Он сидел, закрыв глаза, свернув ноги и положив руки на колени ладонями вверх, и, казалось, не дышал. Может, это уже застывший труп? Но прикоснуться к телу Чагдар не посмел, решил подождать до следующего утра. Утром карабкался по лестнице наверх, невольно начитывая про себя мантру. Увидев пустую миску, выдохнул: живой! С точки зрения материалистической науки это было совершенно необъяснимо: каким-то чудом монах оставался живым в смертельном холоде.
Перед отъездом хамбо-лама оставил достаточно денег, чтобы хватило на еду и Чагдару, и затворнику, и на закупку дров для отопления всего дацана. Во влажном и холодном ленинградском климате бумажные свитки и тканые покрывала покрылись бы плесенью, а статуи бурханов, металлические сосуды и музыкальные инструменты – ржавчиной и окисью. Чагдар исправно топил всю зиму, а Дылыков неустанно хлопотал перед Ленсоветом о превращении дацана в музей. Но с закрытием православных храмов в Ленинграде и так возник избыток музеев. И дацану выпала участь стать складом спортинвентаря.
Затворник привязал Чагдара к себе невидимой веревкой. Чагдар не мог отлучиться из дацана ни на сутки. И не то чтобы так уж хотелось высунуть нос дальше каменной ограды. Особенно, когда стало известно, что по ночам из окрестных домов стали увозить финнов, поколениями живших в Старой Деревне со времен ее основания. Но как-то в апреле Дылыков попросил у Чагдара помощи: нужно было перевезти из Ольгина в надежное место архив, оставшийся после хамбо-ламы. Бумаги были спрятаны в сарае в старых деревянных ящиках, прикрытых сверху всякой рухлядью. Дылыков рассчитывал обернуться за день, но в такие времена никогда не знаешь, вернешься ли вообще. Жена Дылыкова Цырен только что родила третьего ребенка, и было бы немилосердно просить ее приглядеть еще и за затворником.
Посовещавшись, решили привлечь для подстраховки Ираиду Степановну.
– Я чувствовала, что этот храм хранит большую тайну! – воскликнула старая теософка, и глаза ее просияли, словно ей рассказали про существование живого бога. – Такие затворники работают на очищение от скверны всего окружающего пространства и защищают место и находящихся рядом существ. Вы можете всецело на меня рассчитывать, уважаемый Гайдар Петрович! Пообещайте, что позволите мне поклониться просветленному, когда он выйдет из затвора.
Чагдар смешался.
– Ираида Степановна, я не могу вам этого обещать! Вдруг он не захочет или не должен никого видеть? Моя задача – помочь ему заново приспособиться к этому миру, а потом его должны переправить на восток…
– Понимаете, я много слышала и даже читала свидетельства о таких людях. У Александры Давид-Неэль, знаете? Женщина-лама, первая из западных людей проникла в Тибет…
Чагдар помотал головой.
– То, что она описывает, кажется невероятным. А тут вдруг рядом… вживую! Если нельзя поклониться, я бы только взглянула издалека… Мне это очень важно… Это символизирует для меня торжество мистицизма над обыденным сознанием…
Чагдар тогда сильно встревожился, боясь, что экзальтированная старая дама не сможет хранить тайну. Но он напрасно беспокоился. Ираида Степановна быстро справилась с охватившими ее трепетом и включила все конспиративные навыки старой подпольщицы, продумала массу деталей, которые могли прийти только в женскую голову. Велела Чагдару сколотить в своей келье второй топчан и каждый раз приносила понемногу морской травы, чтобы набить припасенный наматрасник. Предложила заранее приготовить лохань для купания и мешок для одежды монаха, чтобы отнести ее потом в подвал и сжечь в топке. Снесла к точильщику ножницы для стрижки волос и бороды, принесла из дома вещи, оставшиеся от сына. Подобрала колокольчик из тех, что имелись в храме. Колокольчик был серебряный, совсем крошечный, звучал мягко, переливчато…
По странному совпадению монаха следовало известить об окончании затворничества 7 ноября – в день празднования 21-й годовщины Октябрьской революции.