– Больше некому, – ответила Булгун, по-прежнему не поднимая лица. – Грамотных мужчин мобилизовали на войну с финнами. У всех остальных женщин дети. Одна я…
Она не закончила фразу, голос дрогнул, на стол капнула слеза. Булгун быстро смахнула слезинку, вытерла тыльной стороной ладони щеку и снова спрятала руки под стол. Надюша молча слезла с лавки, подошла к тете и обняла ее сзади.
– Тетя, вы не плачьте, – прошептала она, – учиться не страшно.
– Так ты хочешь или нет? – снова задал вопрос Баатр.
– Я боюсь, – снова ушла от ответа Булгун. – Боюсь, что наш человек меня выгонит.
Наш человек! Она все еще называла так мужа…
– Сейчас не то время, – встряла Цаган, – женсовет встанет на твою защиту.
«Бабий бунт» – пришло на ум несколько растерявшемуся Чагдару. Стихийный протест, как в германскую войну. Из него, собственно, и выросла февральская революция. Нет, конечно, летчиц, трактористок и даже машинисток поездов чествовали теперь всесоюзно, и Чагдар восхищался этими героинями. Но одно дело – примеры из газет, а другое – его близкие.
– Не надо никакого женсовета, – торопливо сказал Чагдар. – Я поговорю с…
– Я сам поговорю, – перебил его Баатр.
Неизвестно, что сказал Баатр старшему сыну, но на следующее утро Очир был спокоен и даже улыбался. А Булгун никуда не поехала: нашел председатель колхоза подходящего мужика и послал его на учебу в Ростов. И хотя угроза бунта в семье миновала, Очир долго с Цаган не разговаривал. Просто не замечал ее. До тех пор, пока не узнал, что она опять беременна. Тут его как подменили. Снова возникла у Очира надежда стать приемным отцом новорожденному племяннику. А Цаган новой беременности была совсем не рада. Поникла, подурнела, на лице появились пятна, волосы истончились.
Чагдар к тому времени уже нашел в Элисте работу и даже получил временное жилье – комнату при редакции. И хотя одной комнаты для всех было маловато, он поспешил перевезти с хутора всю семью. Опять же жена помогала ему с переводом с русского на калмыцкий сообщений из центральной прессы. Цаган приободрилась, почувствовала себя нужной, делающей большое дело.
Когда сегодня утром у нее начались схватки, она твердо сказала:
– Мальчик или девочка, но этому тирану – твоему брату – я ребенка не отдам!
Чагдар промолчал, хотя такое заявление подрывало его мужской авторитет. Пусть сначала родит, решил, а потом посмотрим…
Теперь он шел к роддому, а в голове стучало: «Лишь бы девочка, лишь бы девочка…»
– У вас девочка, – буднично сообщила ему русская санитарка, мывшая крыльцо.
– Девочка?! – переспросил Чагдар с нескрываемым облегчением.
Санитарка удивленно посмотрела ему в лицо:
– Первый раз вижу калмыка, который радуется рождению дочери.
– Я назову ее Роза! В честь основательницы женского движения. С меня леденцы за добрую весть! – пообещал санитарке Чагдар, крутанулся на каблуках и зашагал к площади.
К началу парада он успел, но пробиться сквозь плотную толпу зрителей уже не смог. В 1935-м, когда шла олимпиада, у Чагдара, работника ЦИКа, был пропуск на балкон Дома Советов. А теперь он редактор газеты, второстепенной по отношению к выходившему на русском «Ленинскому пути». Но Чагдар не роптал. Он не хотел привлекать к себе завистливое внимание. Лишь бы не стали расспрашивать, где он проходил лечение, на что жил и как платил партвзносы. Хомутников помог ему в Москве: забрал партбилет, а потом вернул с пропечатанным штампом «Оплачено». Но легенду предоставил изобретать самому. Пока никто не спрашивал, а Чагдар по своей инициативе ничего не рассказывал. Уехал он из Элисты в 1937-м в Ростовскую область и приехал оттуда же. Руководство республики, глава НКВД, прокурор – все сменились, и внимание теперь на другое заточено: трудовая дисциплина и гражданская оборона.
Город тоже преобразился. К 1940 году в Элисте построили не только аэропорт, но и ипподром, и кинотеатр, и гостиницу, и парк с качелями, каруселями и Зеленым театром. С водоснабжением и канализацией по-прежнему дела неважные, но это уже частности быта. 20 тысяч человек составляли население города, из них половина – калмыки. Это серьезный сдвиг в сознании степняка – поселиться в городской квартире, жить над головой или под ногами у других людей.
Сам парад Чагдар видел плохо. Зато собравшиеся на балконе Дома Советов многочисленные гости были у него как на ладони. Писательская делегация с нескрываемым интересом наблюдала за конным строем калмыцких женщин в национальных одеждах. Городовиков стоял в центре между секретарем обкома и председателем Совнаркома, довольно оглаживал усы и радостно махал участницам. Зрители кричали «Ура!» в ответ на лозунги, которые предсовнаркома зачитывал в микрофон, а громкоговорители разносили окрест.
– Бодрый старичок этот Городовиков, – донесся из-за спины Чагдара насмешливый голос. – Шестьдесят в прошлом году стукнуло, а как держится!
Чагдар оглянулся. Разговаривали между собой два газетчика, прилетевших вчера одним самолетом с Фадеевым.
– Молодая жена греет, – хохотнул собеседник. – Бывшую жену своего адъютанта «удочерил». Адъютанта в расход, чтоб не мешал, старую жену на родину услал.
Чагдар отвернулся, но уши-то не закроешь.
– С Буденного пример берет. Тот опять женился на молоденькой.
– Говорят, на двоюродной сестре своей бывшей.
– Первой или второй?
– Второй, которая сгинула.
– Тоже певичка?
– Вроде нет. Уже дважды отцовством Семен Михалыча наградила.
У Чагдара все настроение испортилось, его как будто в ушат с помоями окунули.
– А Фадеев, смотри, опять с утра набрался. Едва стоит…
– Знаешь, у тебя бы полписательской организации вычистили, тоже, может, глаза с утра до ночи заливал. Страшно же ему…
Чагдар почувствовал: еще немного и он сам рискует заразиться духом оппортунизма. Торжество между тем шло своим привычным порядком, можно было идти писать репортаж. Дети, полагал Чагдар, ждали новостей из роддома. Чагдар выбрался из толпы, опустив глаза, чтобы ненароком не посмотреть в лица сплетников, и зашагал в редакцию.
Детей дома не оказалось. Чагдар обрадовался: можно работать в тишине. Еще нужно было позвонить в Зюнгарский сельсовет, чтобы отцу передали, что сноха родила девочку. Он поднял трубку, соединился с телефонной станцией и заказал разговор.
– Простите, придется подождать, – извинилась телефонистка. – Линии перегружены.
Чагдар развернул вчерашний выпуск «Ленинского пути», весь в приветствиях по случаю юбилея, и, передвигая линейку, чтобы не сбиться и никого не пропустить, начал кропотливо выписывать все упомянутые имена и звания. Вдруг рука замерла – он увидел фамилию Котвича. Жив! Ведь именно профессор Котвич задолго до революции записывал песни «Джангра» и привлек внимание ученых к калмыцкому эпосу, именно он занимался организацией Института живых восточных языков. А в 1923-м уехал в Польшу, во Львов, возглавил там кафедру филологии Дальнего Востока. Но с прошлого года Львов стал нашим, и Котвичу могли припомнить эмиграцию. Однако вот, вот его имя под большим приветствием, заканчивающимся благопожеланием на калмыцкий манер:
Да прояснится туман на широких степях Калмыцкой
Автономной
Советской социалистической республики.
Да будет на них во все четыре времени года прохладный
легкий ветерок.
Да засияет над ними желтое солнце, без зноя.
Да настанет лето и не будет зимы.
Да колышутся зеленые травы, словно волны в море,
Да плодится в изобилии скот четырех родов,
Да распространится во все стороны запах мускуса,
Да настанет многолюдие и не будет сирот,
Да возродится покой и не будет горестей,
Да наступит вечность и не будет смерти!
Подтекст йоряла был настолько ясен и настолько смел, что Чагдару стало страшно за Котвича, который, может быть, еще не понял, что эзопов язык не спасает от обвинений и ареста. «Да прояснится туман…» – про смутные времена. «Желтое» – значит буддийское солнце…» «Да настанет многолюдие…» – намек на смерти во время голода. «Да возродится покой…»
Ну хорошо, допустим, Котвич еще не разобрался в политической обстановке. Но как редактор «Ленинского пути» Бадмаев, тот самый Бадмаев, который в 1936-м чуть не в каждом номере призывал до конца разгромить буржуазных националистов в Калмыкии, осмелился опубликовать этот текст?! У него-то нюх еще не отшибло. Наверняка советовался, может быть, даже с самим товарищем Лаврентьевым. И тот разрешил? Это было немыслимо еще в прошлом году! Неужели послабление?
Чагдар вскочил, зашагал туда-сюда по комнате и чуть не споткнулся от резкого телефонного звонка.
– Чолункин у аппарата, – привычно представился он, снимая трубку.
– Соединяю, – мурлыкнула в трубку телефонная барышня и пропала.
На смену ей раздался режущий уши треск, а потом мужской голос:
– Алло, это сельсовет. Слушаю!
– А с кем говорю? – поинтересовался Чагдар.
– Да дежурный я, – нехотя ответил голос. – Остальные празднуют.
– Передайте Чолункину Баатру, что родилась внучка, – попросил Чагдар.
– Так это вы, Чагдар Баатрович? – обрадовался голос в трубке. – Поздравляю вас! Пусть дочь ваша будет счастливой! Сейчас как раз ваш уважаемый отец йорял исполняет на площади. А меня поставили на дежурство. Это Бембешкина младший сын, Ванька, – наконец представился он. – Я передам.
– И как у отца с голосом?
– Как молодой! – ответил Ванька. – Я из громкоговорителя слышу. Вживую, конечно, хотелось бы. Но на мне ответственность…
Чагдар распрощался и положил трубку.
Сплошной день неожиданностей. Отец исполняет благопожелание! А когда месяц назад Чагдар предложил ему представить донских калмыков на конкурсе джангарчи, отговорился тем, что голосом ослаб и дыхание держать не может. Мол, куда ему в шестьдесят пять тягаться с молодыми. С какими молодыми?! Вон Мукебюн Басангов, Дава Шавалиев и Анжука Козаев тоже в прошлом веке родились, а от участия не отказываются. За сохранение произведений устного народного творчества приняты в Союз писателей СССР! Это совсем другой статус. Это как броня. Победы же не требовалось, нужно было участие. Мало их, джангарчи, осталось. На пальцах одной руки можно перечесть. Участие отца закрепило бы и положение Чагдара при новом раскладе сил, когда всех до