– А клятва нужна обязательно, – убежденно произнес Чагдар.
– Да в том-то и дело! И чтоб выучили наизусть! Мы разделили, конечно, народ по полка́м, так чтобы межулусной грызни внутри не случилось: сарпинские – отдельно, малодербетские – отдельно, астраханские – в третий полк. А в командирах донские в основном оказались, потому что у них боевой опыт и два языка. Ну, и сам понимаешь… Вот на русских командиров в итоге и поменяли, а бузавов услали в распоряжение округа.
Хомутников замолчал, попыхивая трубкой. Чагдару тоже нечего было сказать, он только старался не раскашляться – комнату основательно затянуло табачным дымом.
– В каждом полку по триста малограмотных пастухов и чабанов, они знают только про баранов, – опять заговорил Хомутников. – С одной стороны. А с другой – плясуны из театра. Эрдниев, танцор, молодой, но заслуженный, орден Ленина до войны получил. Ходит ханом, командиру подчиняться не хочет и других настраивает. Поэтому прошу: будешь как корреспондент посещать подразделения, сигнализируй, где какие бури назревают, чтобы можно было упреждающе потушить.
– Понял, Василий Алексеевич.
– Сейчас я Липкину записочку черкну, он тебя представит в редакции, оформит и на довольствие поставит. Всё, можешь идти. Мне пора по полка́м, проверять, все ли конники могут лошадь перековать. Скоро Ока Иванович Городовиков к нам с инспекцией прибудет, а перековка – его любимая тема. Нельзя опозориться.
Липкин встретил Чагдара сердечно, как хорошего знакомого, хотя их общение в 1940 году и было поверхностным. А когда узнал про назначенное на вечер исполнение «Джангра», тут же включился в поиски домбры и калмыцкой шапки с красной кистью: Баатр не хотел петь эпос в кепке.
Отец упрочил свою славу несговорчивого, отказавшись петь, сидя на стуле. Но если бы исполнитель уселся на колени прямо на сцене, зрители в задних рядах его бы не увидели. Тогда Липкин велел притащить из канцелярии крепкий дубовый стол и покрыть его шырдыками.
– Прямо как постамент для бурхана, – пошутил Семен.
Баатр шутку не оценил. От микрофона сначала шарахнулся. Но на триста человек без микрофона звук не вытянуть, да и домбра – тихий инструмент, рассчитана только на кибитку. Чагдар с Липкиным убеждали джангарчи с двух сторон. Убедили. Баатр стал пробовать с микрофоном. На зачине, который исполнялся горлом, мощность звука испугала его самого.
Тут в зал ворвался высокий, властный человек с петлицами военного комиссара, неотразимый, как актер Столяров в фильме «Аэроград».
– Это что за волчий вой?
– Репетиция, товарищ военком! – отрапортовал Липкин.
– Кто позволил?
– По распоряжению замкома товарища Хомутникова!
– Почему без согласования со мной?
– Не могу знать, товарищ военком! – Липкин кивнул на вдруг окаменевшего Баатра. – Товарищ Чолункин – знаменитый сказитель. Привез двоих сыновей-добровольцев. Вот один из них, мой коллега, – указал рукой на Чагдара. – Ну, пользуясь случаем, замком и попросил товарища Чолункина исполнить вечером перед лучшими бойцами песнь из героического эпоса «Джангр»…
– Товарищ писатель, – перебил Липкина военком. – За политическую работу в дивизии отвечаю я. И это мне решать, как строить пропаганду, а не товарищу Хомутникову. Вы содержание этой песни знаете?
– Досконально, товарищ военком. Народ под предводительством мудрого вождя поднимается против сил зла и побеждает. Будет исполнен донской вариант песни о сражении богатыря Красного Хонгора с чудовищем Авланги-ханом. Пир, ультиматум врагов, сражение, временная смерть богатыря, исцеление, битва, победа и возвращение домой. Разрешите продолжать репетицию, товарищ военком?
– Пусть продолжают, – позволил военком. – А вас жду у себя. – И покинул зал так же стремительно, как появился.
Баатр зашевелился, словно его вдруг расколдовали.
– Это кто такой грозный был? – поинтересовался он.
– Военный комиссар дивизии товарищ Заярный. Опытный военный, но с калмыками работает впервые. Хочет, чтобы всё по инструкции. Не понял пока, что на Востоке нужно через сердце работать, а не через букву. Инициативы Василия Алексеевича ему не по душе… – Липкин помолчал и добавил: – Бахвальства он тоже не любит.
– Ну, калмык без хвастовства, что цветок без запаха, – рассмеялся Чагдар и тоже процитировал «Джангр»:
Смельчака, что затронет меня,
С одного я размаха сражу,
Как добычу, к седлу привяжу,
А седло подвяжу я коню
Под живот и коня угоню,
Как я прежде коней угонял…
– О, да вы мой перевод наизусть… польщен, польщен, – Липкин раскраснелся.
– Память у меня от природы, – Чагдар и сам был доволен уместной цитатой. – Раз-другой прочел и уже могу наизусть шпарить…
– Весь в меня! – гордо заметил Баатр.
Чагдар захохотал:
– Вот видите, какие мы хвастуны!
– И льстецы! – добавил Липкин.
– Ну, вот тут вы не правы! Славословим мы всегда искренне! Хвальба одевает в броню, защищает от гибели, ведет к победе.
– Ругать следует только врагов, брань разрушает защиту, – поддержал отец Чагдара. – А вот иногородние этого не понимают, бранятся между собой по всякому поводу. И калмыки эту моду переняли. Теперь это называется критика.
– Иногородние? – не понял Семен. – Это кого вы, уважаемый, имеете в виду?
– Да так у нас всех пришлых на земли Войска Донского издавна называют, – объяснил Баатр. – Русских, хохлов тоже.
– Ну, пойду свою порцию критики приму от иногороднего, надеюсь, не разрушит мою броню, – пробормотал Липкин себе под нос и громко добавил: – Вы тут пока приноравливайтесь.
Много раз в своей жизни Чагдар наблюдал, как отец исполняет «Джангр». Но такой отклик, какой случился в Зимовниках, он видел впервые. Когда собираются триста человек, сила эпоса становится зримой.
Новобранцы в разношерстной одежде – солдатское обмундирование выдали еще не всем – заполнили зал. Лица у всех были торжественные, будто принимали присягу. Когда раскрылся занавес и лампы осветили застывшего, как изваяние, джангарчи, все разом вдохнули, втянули в себя воздух и замерли, положив руки на колени ладонями вверх. А при первых же низких, как гул земли под копытами многотысячного табуна, звуках, хлынувших из горла сказителя, зал словно выдохнул немое «а-а-а», и военком, сидевший в первом ряду, беспокойно оглянулся. Лицо его выражало крайнее изумление. Он склонился к сидящему рядом Липкину и что-то сказал тому на ухо. Липкин, улыбнувшись, закивал.
И пока джангарчи пел зачин про прекрасную страну Бумбу и ее достославного владыку Джангра, слушатели раскачивались в такт ударам по струнам домбры. А когда стал описывать, как ловили голубого коня Красного Хонгора, зашевелились, задвигались, заскрипели стульями, стали вскидывать руки, будто сами были готовы участвовать в погоне. А когда дошел джангарчи до рассказа о наглых притязаниях хана шулмусов, бойцы принялись хлопать себя по коленям от гнева. Но вот запел Баатр о тяжелом сражении Красного Хонгора с шулмусом, и зал наполнился сочувствующими возгласами. Когда же окружали враги Красного Хонгора, а он все никак не желал пробудиться, замотали слушатели головами – как же неразумно! Одолели несметные полчища шулмусов героя – застонал зал, на глазах бойцов появились слезы. А когда воскрес извечно сущий Хонгор и войска Джангра победили вражескую рать, побросали шулмусов в океан глубокий, бойцы повскакивали с мест и стали обниматься, будто это они победители.
И зал был наполнен такой энергией, что казалось, чиркни спичкой – полыхнет. А пусти этих солдат в бой прямо тогда – перебили бы немало фашистов.
Глава 2026 июля 1942 года
Бабах! – где-то совсем близко взорвался пушечный снаряд. Гибкий тальник выгнулся, прошелся ветками по спине, сверху посыпались комья земли. По телу лежавшего коня пробежала дрожь, он махнул гривой, отряхиваясь. Чагдар поплотнее прижался к крупу Жухрая, потрогал нагрудный карман – не оторвался ли: там партбилет и боевой патрон на крайний случай, если окружат и придется отстреливаться до последнего. В другой карман гимнастерки попытался было засунуть свой талисман – половинку глаза Будды, но тот был слишком велик и тяжел, пришлось переложить в карман штанов.
Чагдар вытащил талисман из вещмешка вчера, перед тем как его отправили с донесением в штаб Отдельного кавалерийского корпуса, которому подчинялась дивизия. В донесении, которое Чагдар, переведенный из-за нехватки кадров в полуэскадрон связи штаба, должен доставить незамедлительно, были сведения о потерях. Цифры приблизительные – рации вышли из строя, а телефонные шнуры перебили во время бомбардировок, – но в любом случае число убитых, раненых и пропавших без вести за девять дней обороны составляло треть дивизии.
Снабдили бы конников касками, было бы меньше жертв – да нет касок, кавалеристам не положено. Им и роль бойцов стрелковой дивизии выполнять по уставу не полагается, но больше некому. Три раза командование фронтом отдавало приказ на замену. И три раза отменяло. Потому что стрелковые дивизии при отступлении, больше похожем на бегство, немцы изрядно потрепали. Рассыпались бойцы по задонской степи, как горох из дырявого мешка, потеряв командиров и побросав на переправах орудия. Теперь бродят между хуторами и станицами, ищут своих.
До чего же невыгодная досталась дивизии позиция! Заболоченное займище, с которого только-только ушла весенняя вода, просматривалось немцами на 10 километров, все как на ладони, а для наших правый крутоярый берег Дона – слепая зона, палили наугад. Оборонять 56 километров пойменного берега силами одной кавалерийской дивизии против самолетов, танков и артиллерии – безумие, но таков был приказ: обеспечить переправу и прикрыть отступление частей Южного фронта.
Начальник штаба майор Раабь, составлявший донесение, надеялся, что командование наконец опомнится и отдаст приказ об отходе, пока два полка дивизии у Багаевской переправы не попали в плотное окружение.