– Хороши ресурсы, – усмехнулся дядя Очир. – Женщины, дети, старики да калеки.
Йоська перехватил ведро с мясом в другую руку. Оно отчего-то становилось тяжелее с каждой минутой. Но поставить ведро на землю Йоська не решался – понимал ценность доверенного ему груза.
Майор, который вчера обещал покатать ребят, через рупор выкрикивал фамилии:
– Кабаковы, Какушкины, Кальдиновы, Качугиновы, Кашенкиновы, Кетчиновы, Куржиновы, Кушлыновы – пятая машина. Мангадыковы, Манжиковы – три семьи, Манцыновы, Муманжиновы, Настыновы – шестая машина…
Вдруг кто-то ткнулся Йоське в колени. Аюшка! Собака исчезла с база две недели назад, все думали, что волки ее разодрали, а теперь она терлась об Йоськины ноги, жалобно поскуливая, на ошейнике болтался обрывок цепи. Йоська хотел было присесть и обнять собаку, но ведро мешало, и он только погладил пса между ушами.
– Аюшка! – радостно закричала Надя. – Живой!
Вся Надина поклажа умещалась в заплечном ранце, в одной руке – бычий пузырь с топленым маслом, зато другая была свободна. Она присела и обхватила собаку за шею.
Роза тоже потянулась погладить лохматую пушистую шерсть, из-за которой Аюшку так и нарекли – Медвежонком. Вовка с явным облегчением спустил сестру с рук.
– Кто-то украл его и посадил на цепь, – сказал Йоська. – Но Аюшка порвал цепь и сбежал.
– С нами пришел попрощаться, – дядя Дордже потрепал пса по холке.
– Папа, а можно взять его с собой? – спросила Роза.
– Нет, – ответил вместо отца солдат, – животных нельзя. Идите в пятнадцатую машину.
Семейство подхватило поклажу и засеменило по исшарканному льду искать машину с нужным номером. Аюшка бежал следом.
Чолункиных сажали с теми, чьи фамилии начинались на «у» и «х». Йоська это понял, когда луч фонарика высветил лицо Балуда Уланкина. Лицо друга было мокрым – наверное, от подтаявшего снега.
– Слышь, Балуд, у нас Аюшка нашелся. Прибежал вот, – поделился с приятелем Йоська.
Но Балуд даже не улыбнулся. Он выглядел печальным и растерянным. Цебек Ходжеев тоже был тут. Он то и дело ощупывал шапку, словно не чувствовал ее на голове.
Йоська вскарабкался в кузов и помог Вовке принять на борт поклажу. Соседи потеснились, освободили место для узла с барахлом. Сверху на узел посадили Розу и Надю. Видя, как исчезают в чреве машины хозяева, Аюшка заволновался, громко залаял, рвался запрыгнуть в кузов, цепляясь когтями за откинутый задний борт. А когда конвойный попытался оттащить пса, схватив за обрывок цепи. Аюшка вцепился солдату в руку.
– А-а-а! – шум мотора перекрыл крик, в котором были и боль, и злоба, а потом Йоська услышал выстрел и предсмертный визг пса.
– Собаку убили, – в ужасе воскликнула тетя Булгун. – Какой плохой знак!
– Да переродится Аюшка в человеческом облике, – прошептал дядя Дордже.
Роза и Надя громко заплакали, за ними и вся малышня.
– Уймите ваших щенков! – заорал конвойный. – А то я их вслед за собакой!..
– Рядовой, что происходит? – подбежал к машине майор.
– Пса на меня натравили, товарищ командир!
Йоська вскочил на ноги. «Нет»! – хотел закричать он, но отец резко потянул его за полу стеганки и зажал рот. Ком в горле мешал Йоське дышать, глаза щипало от непрошенных слез.
– Не всю правду следует говорить, – шепнул отец ему на ухо.
– Оттащи труп! – скомандовал майор маленькому солдату, тому, который помогал отцу с вещмешком. – А ты, – обратился он к укушенному, – дуй к санитару, он перевяжет.
– Предатели, сволочи, перебежчики, – разразился бранью конвойный, как только начальник отошел. – Ничего, вам еще покажут кузькину мать!
Эту угрозу Йоська запомнил. Он потом спросил у отца, что такого страшного есть у Кузькиной матери. Пустая угроза, сказал отец, показать Кузькину мать ему обещали еще в детстве, но он так никогда ее и не видел.
На станцию Куберле грузовики пришли уже по свету. Подвезли к клубу, скомандовали сгружаться. Когда-то – до войны – веселый, как цветущий подсолнух, с сахарно-белыми колоннами, клуб казался теперь чумазым амбаром с закопченными до черноты дверьми и забитыми фанерой слепыми окнами. На постаменте перед входом торчала нога, которая осталась от памятника Ленину, – словно инвалид забыл по пьяни свой протез. В этом клубе, рассказывал отец, дед пел «Джангр» калмыцким бойцам перед отправкой на фронт, и какое же это было вдохновляющее выступление!
Когда немцы захватили Куберле, они сделали из клуба конюшню. Теперь сюда привели обитателей хутора. Йоська, Балуд и Цебек, ребята не промах, застолбили место для своих на сцене. В зал заводили все новых и новых людей, и сверху со сцены казалось, что внизу – булькающее ночное болото, только вместо болотного газа к потолку поднимался дым неизменных калмыцких трубок. Фойе и ведущая к выходу лестница тоже были забиты. Взрослые разговаривали между собой шепотом, и только младенцы голосили во все горло.
Хотелось пить и есть, но конвоиры велели терпеть до посадки в вагоны. От клуба погнали пешком. Многие тащили свое имущество волоком. Волоком тащили и неходячих – стариков и больных, положив их на шырдыки. Подмерзшая дорога была неровной, и головы немощных бились о кочки, если некому было придержать верхний край.
Крашенные суриком теплушки напомнили конские кишки, ступеней не было, пол – на уровне Йоськиной головы. Трудно было забрасывать в вагон вещи, еще труднее поднимать негнущихся старух – в их вагоне таких было трое да одна полная женщина, как калмыки называют беременных. Отец с дядей Очиром подталкивали женщин снизу, а дед с дядей Дордже тянули вверх.
Вовка занял им место на верхних нарах у оконца. Хоть и дуло из него изрядно, зато можно было разглядывать заметенные снегом поля и замерзшие речки, обрамленные опушкой камыша и тальника, суетливые вокзалы, где вперемешку толклись военные и эвакуированные, заснеженные платформы с зачехленной техникой, грязные от сажи и копоти колбаски цистерн с горючим, кирпичные башни водокачек, людей, свободно идущих куда им вздумалось, детей, радостно машущих проходящему поезду… Йоська иногда махал им в ответ. Главное – не смотреть в темноту вагона, вниз, где надрывно кашлял отец, а маленькая Роза вторила ему тоненьким бухыканьем, где в углу, отгороженном поклажей, вместо нужника была пробита дырка, а у стены, в паре метров от дырки, складывали умерших и держали их там до тех пор, пока конвоиры не откатят дверь и, страшно матерясь, не отдерут вмерзших в мочу покойников. Иногда, если удавалось добыть угля или дров, посередке вагона светилась красным чугунная буржуйка, но, как бы ни хотелось всем погреться, держались от нее подальше – особенно после того, как вагон разок дернулся, и старик Чованов прилип к раскаленной печке, а наутро умер.
Во время короткого зимнего дня Йоська читал. «Два капитана» оказались захватывающей историей о немом мальчике из города Энска, сироте и беспризорнике, который благодаря сильной воле и целеустремленности стал полярным летчиком и открыл всей стране правду о затерянной во льдах экспедиции.
– Если мы выживем, – поделился Йоська с Вовкой, – я стану полярным летчиком.
Вовка только усмехнулся. Поначалу он описывал всему вагону виды за окном, но после станции Сыростан, когда на их глазах выгрузили из санитарного и навалили на обочину целый муравейник мертвецов, замолчал. Все что-то писал и зачеркивал, писал и зачеркивал в толстой тетрадке, на обложке которой был изображен буревестник революции Максим Горький.
Переживания за судьбу Саньки Григорьева отвлекали от вагонной жути. Смерть избегала показываться Йоське прямо. Он так и не понял, когда же умерла Роза, и узнал об этом, спустившись по нужде в отхожее место. Одеревеневшее тело сестренки лежало без шубки, без платка и без чунь. Она стала крошечной, как ее пупс, и тоже не боялась холода. Не случилось ему увидеть, и как дядю Дордже сбил маневровый паровоз, – Йоська как раз забирался в вагон теплушки с собранным на путях углем и оказался спиной к несчастью. Заметил только, как помертвело вдруг лицо деда, как сполз он по створке раздвинутой двери на пол, и бросился к нему, испугавшись, что дед умирает. Когда же развернулся лицом к путям, тело дяди уже было накрыто мешком, из-под которого виднелись только ноги в грязных портянках да растекшаяся, каменеющая на снегу баланда. Дядины сапоги перекочевали в руки одного из конвоиров, а станционные псы спешно глотали кусочки морковки и картошки, пунктиром прочертившие не донесенный до голодного вагона обед.
Счастливый конец книги, где Санька видит опубликованные в «Правде» дневники капитана Татаринова, Йоська перечитывал раз десять. Он влюбился в героя, а вот Катю, дочь Татаринова, не одобрял: зачем она скрывала свои чувства и заставляла Саньку мучиться? Но если б не эта книга, Йоська, наверное, сошел бы с ума.
Когда в Буланихе откатилась дверь и солдаты велели выгружаться, Йоська чуть не ослеп от яркого зимнего солнца. От сильного мороза помертвело лицо и склеились ноздри. Люди не узнавали друг друга, до того обессилены были, истощены, прокопчены за две недели мучительного пути. Груза стало меньше, все запасы были съедены подчистую, до крошки. Отец вообще шел налегке: его книги пошли на растопку. Дольше всех горел «Капитал» Маркса – он был самый толстый. Отец сберег только сборник «Ленин В. И. Национально-колониальный вопрос», наотрез отказывался пустить его в печку – говорил, что в нем главные аргументы. Йоська не знал, что такое «аргументы». «Двух капитанов» Йоська заталкивал ночью под себя, а если отлучался с места, подтыкал книгу под ремень, чтоб не пришло кому в голову согреть на ней чаю.
Дед попросил отца взять мешок с семейными бурханами. Отец согласился: конечно, теперь это уже не религиозные предметы, а память об умершем дяде.
Встречавший спецпереселенцев начальник станции – высокий худой инвалид в железнодорожной шинели – хромал вдоль сидящих прямо на снегу женщин, детей, стариков.
– Это откель же такие доходяги? С северов? Правду говорят, что людоеды? А мужики ихние где? – забросал он вопросами начальника поезда, озверевшего вконец майора, спасавшегося в пути спиртом и едва державшегося на ногах.