Надя осталась с тетей Булгун в Барнауле, слала письма и фотокарточки, на которых всегда присутствовал и вихрастый, толстощекий Наран-Никита. Санька очень скучал и мечтал когда-нибудь собрать всю семью вместе. Но это будет нескоро. Ему сейчас восемнадцать, а учится он всего лишь в восьмом классе. До конца школы еще два года, и четыре – институт. Во что бы то ни стало надо получить высшее образование. Шесть лет! Почти вечность. К тому же обучение в девятом и десятом классе – за деньги, 150 рублей в год. Дядя Мацак говорит, что заплатит, но Саньке не хочется быть еще большей обузой. На летних каникулах как-нибудь заработает.
Санька примостился со своими учебниками напротив понурого дяди Мацака. Дед сидел за столом на почетном месте в торце. Он развернулся к простенку между окнами и нашарил на стене под занавешенной полкой с бурханами домбру. Домбра была первой вещью, которую вручил деду дядя Мацак, когда они с Санькой прибыли в Узун-Агач в сентябре 1945 года.
Эта домбра отличалась от калмыцкой по форме – напоминала изящную каплю, а не равнобедренный треугольник, и гриф был тоньше и длиннее, но звук выдавала знакомый Саньке с детства. Дед извлекал из двух жилистых струн стремительный бег лошадей, глухой говорок ручья, стук ножа, мелко крошащего мясо на деревяшке. И сразу перед глазами вставал донской хутор, и вспоминался стих Вовки про родимый дом с кроватями вдоль стены… И тогда Саньке тоже было трудно сдержать себя. Да что там Санька, даже у дяди Мацака глаза затуманивались слезами.
Сейчас же совсем не хотелось раскисать – лучше бы дед не трогал домбру. Но старик заиграл и запел веселую свадебную песню «Шарка-Барка». Это было не к месту и некстати, зато дядя Мацак встрепенулся и заулыбался, девчонки спрыгнули с печки и, раскинув руки, принялись потряхивать плечами, а беременная тетя Алта, вроде бы вытирая мокрые ладони о фартук, оглаживала в такт свой живот. Может быть, потому, что песня намекала на рождение мальчика-первенца.
Мелодия «Шарки-Барки» настолько заводная, что на месте не усидеть. И Санька тоже не удержался, вскочил и затопотал ногами. Вокруг него тут же закружилась старшая из сестер – Аня, бывшая до Сибири Чюней. Она смешно задирала свой расплющенный носик, потряхивала круглой головой на короткой шее, трепыхала кистями рук, изображая полет мелкой птахи. Санька бочком-бочком отодвинулся от нее и снова уселся за стол, делая вид, что танцевать ему долго некогда. Он не хотел давать Ане повода думать, что питает к ней какие-то чувства. Нравилась ему совсем другая девочка, голубоглазая Эльза Шульман из седьмого класса, жившая к тому же по соседству. Так нравилась, что аж дух захватывало, когда он смотрел сзади на ее фарфоровую шею с непослушным завитком в ложбинке, выбивающимся из каштановых кос, перекрученных на затылке бубликом. Санька был благодарен дяде Мацаку и тете Алте за заботу о нем и о деде, но даже из чувства признательности не смог бы жениться на Ане. Успокаивало только одно: учиться ему еще целых шесть лет.
А дед от свадебного танца перешел к шуточным песням. И опять же, как нарочно, про свадьбу:
В декабре месяце
Порывистый ветер
Вихрем кружит,
Порывистый ветер
Хоть и кружит,
Услышав весть о свадьбе,
Собирается народ…
Радостный дядя Мацак смеялся и хлопал ладонью по столу в такт наигрыша. Он словно позабыл и о боли в ноге, и о срыве поездки. Листочки с разрешением, подгоняемые его похлопыванием, двигались по столу всё ближе и ближе к Саньке. Санька протянул руку, взял верхний, осторожно разгладил. «Комендатура Джамбульского района Алма-Атинской области. Разрешение на выезд. Разрешается Манжикову Мацаку Нохаевичу выехать в г. Алма-Ата для лечения сроком на три дня». Дата. Подпись. Печать.
Санька дождался, пока дед закончит песню.
– Дядя Мацак, а что если я вместо вас съезжу?
Руки кузнеца заерзали по столу, как будто что-то нащупывали.
– Как это – вместо меня?
– Ну, ведь фотографии нет ни в вашем удостоверении, ни в разрешении. Возьму ваши документы…
– Не выйдет. В удостоверении прописан мой год рождения.
Санька на минуту задумался.
– Так это не страшно, – нашелся он. – У вас тысяча девятьсот третий, а у меня тысяча девятьсот тридцатый. Если будут проверять, скажу, что при заполнении документа тройку и ноль местами перепутали. Здесь же вообще с документами вольно обращаются.
– Ладно, – дядя Мацак шлепнул по столу так, что ножки зашатались. – Езжай. Но как со школой?
– Завтра Аня скажет классной, что я простыл, лежу в горячке.
– Эй, девчонки, все слышали: Санька у нас заболел! – сообщил дядя Мацак.
Девчонки согласно закивали.
Вышли из дому задолго до рассвета, чтобы соседи не увидели. Санька вел деда под руку, предупреждая о кочках и выбоинах, о заледеневших лужах, о булыжниках. Дед то и дело спотыкался, а один раз чуть не упал. Пока вышли за околицу, Санька даже вспотел от напряжения. Ему еще не приходилось нарушать предписания, и слова из зачитанного позавчера указа – о каторге сроком на двадцать лет – все время крутились в его голове, как заевшая патефонная пластинка.
Рассчитывали часа за три пройти десяток километров до поселка Фабричный, который был еще в пределах Джамбульского района – его Санька имел право посещать и много раз бывал там, в клубе суконной фабрики, где каждые два дня крутили новое кино. Но дед ковылял медленно, неуверенно. Хорошо хоть дорога была равнинная, а погода безветренная. Рассвело. Санька посмотрел на отцовские часы. Почти восемь утра. Главное было перехватить грузовик, возивший в Алма-Ату тюки шерстяной материи.
К складу, откуда уходили груженые машины, они добрели к половине девятого.
– Ассалам алейкум, агай! – обратился к водителю грузовика Санька.
Шофер – чернявый, темноглазый, в замызганной круглой шапке – тут же откликнулся:
– Здоровеньки булы, коли не шутишь!
– До города нас с дедушкой не подбросите? В больницу едем.
– Да чего ж! Тильки трошки почекайте, ще не загрузывся. Сидайте покиль.
– Рахмет, агай!
Санька помог деду взобраться в кабину разбитой полуторки, запрыгнул сам и притянул дверцу. Котомку с едой сунул в ноги. Достал из-за пазухи отцовскую фляжку с еще теплой джомбой, сваренной в ночи тетей Алтой, подал старику. Дед сделал несколько глотков, откинулся на спинку сиденья и задремал. Санька тоже был не прочь покемарить. Встрепенулся при громком стуке дверцы.
– Усе! Поихалы!
Санька согласно кивнул и снова закрыл глаза. Чем меньше говоришь, тем лучше. Грузовик потряхивало, Санькина голова моталась из стороны в сторону, иногда ударялась о боковое стекло, но шапка-ушанка смягчала удары. Дед похрапывал, несмотря на тряску, – видно, очень устал от ходьбы.
– Ну и сони у мене пасажиры! – услышал Санька недовольный голос шофера. – Дрыхнуть и дрыхнуть!
Санька тут же встрепенулся.
– Давно на машине не ездили, укачало, – стал оправдываться он.
– Та сам боюся, шоб не заснути. Давай побалакаемо. Откель родом?
– Калмыки мы, – честно признался Санька. – С Дона.
Шофер вдруг резко нажал на тормоз. Машину занесло. Санька удержался за ручку двери, а сонный дед с размаху припечатался в лобовое стекло. Хорошо, что был в шапке.
– А ну, выметайтеся отсель! – заорал шофер. – Фашисты! Усе наше село калмыки переризалы! Звирюкы! До ликарни едуть! Та вас всих убити мало!
Санька распахнул дверь кабины, схватил котомку, выскочил. Дед запутался в ногах и рухнул на замерзшую, едва припорошенную снегом землю. Лязгнула дверца, полуторка рванула вперед, отчаянно газуя и оставляя за собой удушливую вонь выхлопных газов.
– Дедушка, вы как? – прошептал Санька.
Дед со стоном перекатился на бок.
– Живой. В глазах звезды мигают. До больницы еще не доехали, а уже звезды вижу, – попытался пошутить он.
Санька приподнялся и подложил котомку деду под голову. Снял с него шапку, осторожно ощупал череп – на макушке вздувалась шишка. Санька сгреб в горсть снега и приложил к седому дедову ежику. Дед терпел молча. Случившееся они не стали обсуждать. Обоим было ясно, что шофер им попался родом с Западной Украины, где свирепствовал при отступлении немцев Калмыцкий кавалерийский корпус. Слухи, доходившие до ссыльных калмыков разными путями, получили сегодня подтверждение.
– Вы полежите немного, дедушка. Я сейчас вокруг осмотрюсь!
Санька встал, отряхнулся. Он представления не имел, где они оказались. С тех пор как сели в машину в Фабричном, прошло около часа. На север от трассы простиралась безлюдная равнина, а сзади, на юге, горбились лысые, морщинистые отроги Алатау. Санька вихрем взлетел на ближайший холм, чтобы обозреть окрестности в надежде на какое-нибудь жилье. На востоке виднелись едва различимые, но многочисленные дымы. Значит, Алма-Ата не так далеко. Вот только дойдет ли дед?
Санька посмотрел на запад, откуда они приехали. С той стороны двигалась какая-то легковушка. Санькино сердце провалилось в живот. Легковой автомобиль – значит, какой-то начальник. Начальник – это всегда опасно. А дед так и лежал на боку у обочины с котомкой под головой. Остановится, непременно остановится. Ведь теперь не война, чтобы люди, живые или мертвые, могли беспризорно валяться на дороге.
Санька почти кубарем скатился с холма. Ни большого камня, ни дерева, ни мало-мальской складочки, где можно было бы схорониться. Подскочил к деду, тронул за плечо:
– Дедушка, надо встать. Машина едет.
Дед с кряхтением повернулся лицом вниз и стал подниматься, опираясь на колени. Санька подтягивал его, ухватив за пояс.
– Обопритесь на меня, дедушка. Надо потихоньку идти пока.
Они побрели вдоль дороги, мечтая стать невидимыми, но сзади послышался резкий скрип тормозов, и Санька обернулся. Это была «Победа». Из машины, не глуша мотора, высунулся дородный казах в фетровой шляпе. Под расстегнутым габардиновым пальто виднелся солидный двубортный костюм и полосатый шелковый галстук. Санькины мысли запрыгали. Это начальник. Но не военный и не партийный. Слишком броско одет.