Таксиарх вскочил, точно в нем резко распрямилась скрытая пружина. Поднялся со скамьи и Гекателий.
— Хвала тебе, любезный друг и новый наш соратник! — воскликнул Гекателий, про себя отдав дань изворотливости ума дината.
— Прошел слишком малый срок, как я ступил в этот город. Слишком ничтожный срок для нашей дружбы, — холодно сказал Калокир.
В верхнем зале Орлиного гнезда на некоторое время наступила гнетущая тишина. Потом ее нарушил Калокир. Он зашагал, не обращая внимания на тех двоих, что несколько растерянно ворочали головами, следя за его проходками из угла в угол.
Динат хоть и чувствовал себя обманутым, но все же смекнул, что существенные выгоды можно извлечь даже из такого малого определенного звания в тагме[44], как советник при доместике. Нужна лишь твердость. Поразмыслив, он успокоился, прекратил измерять шагами гулкий зал и снисходительно улыбнулся воинам.
Еще недавно склонный держать язык за зубами таксиарх внезапно заговорил:
— Тяжки наши заботы. Сражаемся с ними, умираем, пленим, но они убегают, будто вода сквозь пальцы.
— О ком ты? — удивленно спросил Калокир. — Ты вспомнил похитителя моей Марии?
— Какой Марии? Я о булгарах, о сирийцах, руссах, уграх, алеманах — не перечесть. Проклятые! Ни страха перед Иисусом, ни поклоненья нам, ни чинопочитания. Когда же наконец господь их вразумит, не ведающих догмы так, как мы!
— Господь надоумил нас, как покарать язычников и всех вероотступников! Скоро, скоро двинем священную армаду на руссов и булгар, на всех, кто с ними заодно. Близко, неотвратимо укрощение непокорных! — вещал Калокир. — И с верой в это я удаляюсь. Акакий! Поди сюда, Молчун!
Динат что есть силы ударил в бронзовое било.
Глава XXI
Твердая Рука, Анит и Кифа взобрались на утес и оттуда оглядели всю бескрайнюю ширь пространства.
— Что ты высматриваешь? — интересовался Непобедимый.
— Зачем мы высадились в этой пустыне? — спрашивала Кифа.
Улеб не отвечал, озирался окрест взволнованно, недоуменно.
Впереди, сколько хватал глаз, простиралась степь.
На ковыльном ковре ближних бугорков зияли темными вкраплениями пятна золы и торчали вбитые в грунт рогатины и колья над потухшими остатками былых очагов. Повсюду виднелись следы покинутого стойбища.
Сзади, у подножия утеса, шуршал прибой. Бойцы Анита не бросали весел, хотя корабль незыблемо стоял у самого берега, удерживаясь днищем на песчаной полоске, которую море облизывало волнами. На палубе «лютые разбойники» с криками размахивали руками, им не терпелось поскорее получить от взрослых позволение сойти на сушу и поохотиться.
— Эге-ге-ей! — кричали с корабля мальчишки. — Уже можно на-а-ам?
— Тут не найдете даже мыши! Ничего живого! — ответил им Анит сверху. И обратился к Улебу: — Не огорчайся. На то они кочевники. Поплывем дальше, настигнем где-нибудь.
— Боюсь я за тебя, — Кифа нежно тронула руку юноши.
Улеб промолвил:
— Вон там, где сложен хворост, стоял бунчук кагана и его шатер. По этой стежке вели от моря наших. Улия шла первой…
— Я продрогла на ветру, — Кифа зябко поежилась. Смуглянка давно рассталась с мрачной накидкой, какая была на ней в день отплытия из Константинополя. Сейчас она красовалась в светло-розовом, связанном из тончайших копринных нитей платье, слишком легком для прогулок в море.
Улеб набросил на ее плечи свою грубошерстную луду.
— Наши люди устали, — сказал Анит, — они заслужили отдых.
— Здесь мертвый берег, разве ты не видишь?
— Мы оживим его.
— Но ненадолго, — сказал Твердая Рука.
— Тебя обеспокоило исчезновение печенегов? Отыщем.
— Если они углубились в степь, нам не догнать без коней. Если же передвигаются вдоль кромки моря, мы их должны настигнуть. Жаль, что не застали Курю. Отсюда было бы легче прознать дорогу на Днестр. Я мечтал податься с сестрицей прямо к своим, во владения уличей. Теперь все усложнилось.
— Не унывай, мой мальчик, распутаем клубок.
— Только не хватайся сразу за меч, — с мягким укором сказала Кифа Улебу, — мы их перехитрим. После стольких лет Куря тебя не узнает и ничего не заподозрит. Отныне ты пресвевт Палатия, а мы посольская свита. — И она не удержалась от озорного смеха.
Улеб ласково погладил ее по голове, благодарно сжал могучее плечо атлета и сказал им обоим:
— Спасибо, друзья! Не успели узнать мою печальную историю, как тут же придумали ее благополучное продолжение.
Воины-моряки и два шустрых «лютых разбойника» с удовольствием восприняли весть о предстоящем ночлеге на тверди. Они быстро соорудили из найденных на берегу жердей и старой корабельной парусины вполне надежный заслон от ветра, клинками накосили травы на постель, собрали хворост и развели огонь.
Родник, мигом обнаруженный мальчишками на дне овражка, дал жаждущим воду. Кустарник, таивший дичь, дал свежую пищу.
До ночи было еще далеко, когда маленький лагерь погрузился в сон. Не спалось лишь Улебу. Он охранял покой тех, кто разделил с ним все трудности путешествия, глядел на их лица и с замиранием сердца думал о человеческой отзывчивости, о доброте и самопожертвовании, о подлинном товариществе, что сближает разных людей в любом краю земли.
Чтобы побороть искушение сна, Улеб снова взобрался на утес. Настойчиво притягивала его взор распростершаяся у ног равнина.
И вдруг поодаль, в сиротливых соснах, как и тогда, когда он пленником томился здесь, прижавшись к щели каменного склепа, закуковала кукушка. И, как много лет назад, прошептал он:
— Жива-зегзица, сколько мне жить?
Бесконечно ее кукование.
С рассветом нового дня тревог и надежд отчалил корабль. Он плыл вдоль пустынного побережья. Наполненный ветром парус увлекал его к днепровскому устью. Тщетно вглядывались Улеб и его попутчики в изменчивые очертания суши, там ни души, ни дыма.
— Благо нам опять помогает ветер, — лукаво промолвила Кифа, — моему рыцарю не нужно толкать весло, и я могу разговаривать с ним.
Она пришла к Улебу на нос корабля, где всегда можно было его увидеть в те часы, когда парус позволял оторваться от весел. Юноша улыбнулся. Ее присутствие неизменно вызывало в нем нежность.
Природа умница. Даже несмышленых животных она наделила инстинктом заботы о более слабых в их породе. Даже безъязыкие твари, имущие силу самцов, рьяно оберегают все стадо.
В разумном же роду людей самый сильный — мужчина. Счастливый удел всех мужей — защита рода и труд во имя его процветания, ибо отчизна важнее всего.
Но и для мужчины жизнь не полна, если нет в нем сознания ответственности за слабое существо, за женщину. Для возмужавшего Улеба такой желанной подопечной нежданно-негаданно явилась ромейская девушка Кифа.
— Кифа, — сказал юноша, — в студеных морях мне часто чудилась твоя печальная песня.
— Что ты! — встрепенулась она. — Я знаю только веселые!
— Вспомни, ладо, ты ее пела мне когда-то. В подвале своей харчевни на улице Брадобреев. Про птицу в клетке.
— Ах, не забыл, мой рыцарь!.. То песня франков, чужая.
— Разве хорошие песни бывают чужими! Спой ее снова. Теперь я понимаю слова франков. Блуждаючи с Птолемеем, научился речам всяких немцев.
Кифа молвила:
— Петь не стану. А скажи мне, познавший наречия многих народов, как, однако, собираешься изъясниться с Курей?
— Мечом.
— Тут усмешкою не отделаться. Войдешь к их кагану без пропускного знака да еще и без толмача, заподозрят обман. Я боюсь за тебя, опасаюсь, что задуманная нами хитрость обернется плачевно.
— Когда был у них в неволе, — сказал Улеб, — услышал и запомнил два печенежских слова. Да, пожалуй, их к делу не приспособить. Только навредить могут. Степняки гонялись за моим жеребцом, за Жарушкой, искали его в тумане и кричали по-своему: «Где конь? Где конь?» Я запомнил эти два слова.
— А сейчас где тот конь?
— Я его уступил чеканщику из Расы, побратиму.
— Печенеги!! — раздался внезапный крик. — Печенеги бегут! Вон они, за камнями! Много! — Оба «лютых разбойника» возбужденно указывали на то место крутого берега, где выпирали из высокого бурьяна три огромных гранитных зуба.
Люди на суше вели себя странно. Действия их были разрозненны, сумбурны. Они явно не знали, встречать ли заморский корабль или бежать от него подальше. Одни прятались за выступами камней, встревоженно выглядывали оттуда, метались от укрытия к укрытию, другие, напротив, карабкались на гранитные глыбы и, выставляя себя напоказ, смотрели в море, прикрывая ладонями глаза от солнца.
— Да, — сказал Улеб, — это они.
Все, кто был на борту, сгрудились вокруг юноши, ожидая его распоряжений. А он бросился к мачте. Анит и несколько бойцов помогли ему убрать парус в считанные секунды.
Печенеги, кто посмелее, приблизились к самой воде. Те, что прятались, тоже покинули свои укрытия и потянулись к предполагаемому месту высадки чужестранцев.
— Не понимаю, — удивленно молвил Улеб, — почти безоружны. Это на них непохоже.
— Не ломай голову, — сказал Анит. — Не грозятся железом оттого, что Округ Харовоя в согласье с империей.
Юноша на всякий случай велел Кифе и мальчишкам запереться в надстройке. Девушка послушно скрылась на корме. Мальчишек, разумеется, пришлось загнать туда бесцеремонными пинками.
Корабль мягко ткнулся косом в берег. Единственный сохранившийся после давешних схваток с норманнами его кол-таран вошел в глинистую почву обрыва.
Анит Непобедимый перебросил конец длинной доски на твердь, не спеша окинул взглядом тесно сомкнувшихся печенегов, оглянулся на безукоризненный строй горстки своих храбрецов.
— Что дальше? Так и будем стоять да глазеть друг на друга? Ну и встреча! Хоть бы повод какой-нибудь дали, а то ни биться, ни говорить с этим племенем.
— Что с ними сталось?.. — недоуменно произнес Улеб. — Это не войско.
— У них и узнай.
— Каким образом? — Улеб в сердцах сдернул шлем и перчатки, швырнул под ноги. — Как же выпытать у них про Улию?