- Куря? - с ненавистью вопрошали они.
- Ит Куря! - исступленно ругались другие. - Шакал!
- Гачи, рум, гачи!! - вздымая трясущиеся от негодования кулаки, наступали третьи.
Казалось, вот-вот с полсотни разъяренных людей вцепятся в абсолютно сбитых с толку Улеба и Анита. Резкий, острый, как боль, отчаянный крик Кифы встряхнул Улеба. Он увидел, как мощным движением рук Анит отбросил передний ряд нападавших, как всколыхнулись копья и сверкнули топоры спешивших на выручку бойцов. И он вскрикнул, покрывая своим голосом шум назревающей бойни:
- Торна, греки! Назад! Уберите оружие! Свершилось чудо! Или эти несчастные не те, за кого мы их приняли! Они проклинают Черного!
Бойцы щитами оттеснили печенегов, которых, в свою очередь, озадачило поведение светловолосого витязя, запретившего своим воинам колоть и рубить их. Хоть и бурлила толпа по-прежнему, но ее уже что-то сдерживало от намерения немедленно растерзать чужеземцев.
- Куря - тьфу! Куря - шакал! - Улеб изобразил отвращение. - Я не посол Страны Румов!
Мало-помалу печенеги успокаивались, уставясь на него широко раскрытыми глазами. А он уже улыбался и говорил по-росски:
- Я росич. Понимаете? Я русский человек. Кто из вас понимает меня?
Он попросил Анита увести бойцов, чтобы они не смущали своим присутствием уже вовсю притихшую толпу. И когда те отошли, повторил снова:
- Я росич. Из уличей.
- Руся? - послышалось наконец в ответ.
- Да, да, я руся! Черти этакие, руся я, руся!
Будто ветер прошелестел листвой, так пронесся среди них приглушенный шепот. Недоверчиво косясь на Улеба, переглядываясь, они все чаще и явственней произносили в сумбурном своем споре слово «Маман-хан».
Вот какой-то печенег, сбросив кафтан, чтобы не стеснял движений, что есть духу припустил через бурьян мимо каменных зубьев прочь от моря.
Улеб сообразил, в чем дело, согласно закивал:
- Давайте, люди, давайте сюда своего Мамана.
- Что такое? - спросил Анит.
- Если не ошибаюсь, послали за толмачом.
- Дай бог, чтобы не за конницей.
Улеб с нетерпением и волнением дожидался местного толмача. Он надеялся с его помощью разобраться во всем, что поразило его сегодня. А главное, хоть что-нибудь разузнать о судьбе Улии. Он и сейчас думал о сестрице, как думал в годы разлуки с отчим домом, с щемящим чувством неискупленной вины.
Мелкими шажками, осторожно ступая в колючем сухотравье, к нему приблизилась Кифа. В темных, как спелые вишни, ее глазах еще не унялась тревога за жизнь любимого; смуглое, тонко очерченное, подернутое бледностью личико не успело согреться после пережитого леденящего страха. Она, словно слепая, на ощупь ухватилась за руку Улеба, прижалась к нему, неотрывно и настороженно наблюдая за печенегами. А те, в свой черед, уставились на нее, как гурьба бедняков на изумруд.
Дыхание моря играло легким, точно розовая паутина, платьем девушки. Она, стройная и хрупкая, была прелестна и трогательна, ибо стояла, сама того не подозревая, в позе матери, заслоняющей собою дитя. Улеб умиленно сказал:
- Испугалась, Кифушка?
- Я им покажу, - отозвалась, - пусть только попробуют тронуть. Я тебя защищу. - И она показала кинжал, припрятанный в широком рукаве. Сердито, предостерегающе глядела на безмолвно любовавшуюся ею толпу.
Улеб рассмеялся. Печенеги тоже загоготали, оценили, значит, поступок маленькой защитницы светловолосого силача. А Твердая Рука подхватил ее как былинку, понес на корабль, приговаривая:
- Уморила, глупышка! Тебя не разберешь: то поешь наперекор буре да мужей вдохновляешь, то помираешь со страху, когда незачем. Вспомнил, как забоялась речей Лиса и удирала по оврагам. Нынче вот с ножом на сотню степняков. Сил нет, до чего потешная!
Тем временем вдали показался какой-то великан, он бежал со всех ног. Следом за ним торопился еще один, он, второй, казался просто букашкой по сравнению с первым. Печенеги на берегу, обратясь к бегущим, замахали руками, закричали:
- Маман! Маман!
- Вот это уже настоящий Барс, - оценивающе прищурясь, сказал Анит Непобедимый. - Такой украсил бы любую палестру. Будь осторожен, мой мальчик, начинай разговор с двух-трех шагов, не ближе. Сдается мне, не толмач был у них на уме, когда отправили гонца, а это чудовище, коим, наверно, задумали нас пугать.
- Да, собеседник достойный, - согласился Улеб.
- Видишь, он на ходу загребает воздух левой ладонью, - продолжал Непобедимый. Атлет стоял, широко расставив ноги, заложив руки за пояс и задрав курчавую бороду, то есть с таким видом, какой принимал когда-то в школе ипподрома, поучая своих бойцов. - Левой загребает, стало быть, скорее всего левша. Ныряй низко, ногу в сторону, не назад. Пошлет левый кулак, кивай вправо, огибай вытянутую его руку, завлекай по кругу, он тяжелее тебя. Сам бей снизу и коротко.
- Погоди-ка…
- Ты чего? Дрогнул? Тогда я потягаюсь.
- Мой страж! Это он! - вскричал Улеб. - Маман стерег пещеру, в которую меня заточили степняки. Клянусь, он обнимет Нию или я вытрясу из него весть о сестрице!
С этими словами Улеб бросился навстречу великану. Анит и моргнуть не успел, как оба они уже стояли друг против друга в стороне от всех. Издали было видно, как Улеб возбужденно схватил Мамана за меховую рубаху и, казалось, оглушил того потоком слов, расслышать которые, однако, наблюдавшим с берега не удалось.
- Ой, начнут драться, - шептала Кифа, очутившись рядом с Анитом, - боюсь за него.
- За кого, за прибежавшее чудовище? Не пугайся, мой ангел, Твердая Рука его не сразу прикончит. Такую глыбу одним ударом не свалить даже лучшему ученику Непобедимого.
- Смотри, смотри, они разжали руки, отпрянули оба. О чем говорят? Боже, о чем они говорят? Не дерутся.
- Ага! - азартно воскликнул Анит. - Наконец противник двинулся! Ума у него, погляжу, меньше, чем у мухи, хоть и вымахал как слон. Безумец, как он идет на Твердую Руку! Разве так идут в поединок на бойцов Непобедимого! Руки разверз, весь раскрылся. Ну, ангелочек, сейчас твой рыцарь так ахнет кулачком это чудовище, оно мигом обнимет эту… как ее, прости господи… Нию!
- Кто она? - ревниво спросила Кифа, и было ясно, что этот вопрос давно вертелся у нее на язычке. - Почему Твердая Рука вспомнил о другой?
- О женщины! - усмехнулся Анит и пояснил: - Тебе Ния не соперница. Так язычники славянского племени называют смерть. - Он вдруг осекся, удивленно проронил: - Что это значит?..
Удивляться было чему. И не только Аниту с Кифой, а и каждому на берегу. Печенег обнял росича. И хотя Улеб не ответил на явно дружелюбный жест великана, но и сам не проявил больше враждебности. Вскоре Улеб вернулся на корабль мрачнее тучи. Маман же подбежал к соплеменникам и что-то стал им втолковывать.
- Хвала и честь нашему пресвевту, - не без иронии сказал Анит, разочарованный тем, что бой не состоялся и ученик его на сей раз не блеснул уменьем. - Что же, мой мальчик, не пришлось трясти чудовище, само выложило весть о твоей сестре?
- Маман ничего не сообщил о судьбе Улии. Он ее не помнит. Ни ее, ни прочих пленников из Радогоща. Да и меня-то самого не сразу признал.
- Экий непомнящий, - усомнился атлет, - не смог сообщить или не захотел?
- Маману таить нечего, - убежденно отрезай Улеб.
Кто-то из бойцов молча подал ему его меч, шлем к перчатки. Улеб пристегнул ножны к поясу, шлем и перчатки бросил в лодку, которая так и лежала на палубе под высоким бортом с того момента, как была погружена на судно памятной ночью в Константинополе.
- Что ты надумал? - спросил Анит.
- Корабль принадлежит тебе, учитель, но моноксил мой. Надеюсь, и мальчишки-разбойники не будут возражать. Я должен покинуть вас.
Все ахнули. Непобедимый шагнул к Улебу вплотную и молвил, сдвинув брови:
- Какую смуту заронило в тебе это чудовище? Если не объяснишь толком, мы утопим все стадо вместе с их Маманом!
- Не смей их оскорблять! - взорвался Улеб. А поостыв, сказал: - Хорошо, я объясню. - Он обвел взглядом лица ромеев. - Да будет вам известно, други, случилось страшное. Степной каган двинул полчища на Киев.
Расслышав «каган» и «Киев», произнесенные на корабле, печенеги хлынули к самому краю берега, подступились к судну. Окрестность огласилась возмущенными и призывными их криками:
- Ит, Куря! Ит!
- Куря шакал!
- Халас Кыюв!
- Э, руся! Комэклэши!
- Сэнин Кыюв!
Анит и его парни озирались. Мальчики спрятались за спину Кифы, а она зажмурилась и зажала уши ладошками. Улеб поднял руку и воскликнул, стараясь заглушить печенегов:
- Тихо, люди! Чего вы хотите?
Маман тоже воздел руку, требуя от земляков молчания, и, когда те немного успокоились, объявил по-росски:
- Ятуки ругают Курю. Он, собака, погнал огузов на Кыюв. Там нет Святослава. Ятуки ругают сабли огузов. Ятук и руся - братья. Надо Кыюв спасать.
Улеб благодарно кивнул, попросил:
- Пусть братья не шумят, я буду говорить с добрыми румами.
Они угомонились, и юноша вновь обратился к товарищам:
- Два племени в Степи - огузы и ятуки. Маман, рожденный в стане воинственных кочевников, повздорил с воеводой Марзей, племянником кагана, ушел к ятукам и, как они, мирно трудился за плугом по соседству с росскими погостами. Огузы били их, заграбили коней, имущество и женок. Ятуки не ратники, да и они не дрогнули, а вместе с нашими оборонялись против Кури. А с Черным каганом силища несметная, что туча прузи-саранчи. Секли всех подряд, как траву. Маман сплотил тех, кто спасся, поставил временное селище. Он мне сказал, что хочет обучить мужей и с ними поспешить следом за Курей. Отомстить. Он слышал, будто наш княжич с дружиной нынче в Булгарии, вот, мол, отчего осмелели огузы и полезли вверх по Славуте.
- Чему он хочет обучить их, твой Маман? - спросил Анит.
- Ятуки научили его обращаться с мотыгой и возделывать хлеб, теперь же, в лихую годину, он научит их искусству боя.
- Много он понимает в этом, - неожиданно буркнул Анит. - Где им железо добыть? Где клинки изготовить? Разве только дубины и смогут выстрогать. Гиблое дело.