— Я не слепой, — выдохнул васпа. — Зачем тебе мыло, слизняк?
— Обработать ожоги после допроса, господин сержант. Чтобы не было заражения.
Сержант застыл, уставившись на меня. Беззвучно пошевелил губами, а потом зло сплюнул. Что я ж такого сказал?
— Запрещено иметь личные вещи, — повторил сержант то, что говорил другим васпам и от души заехал мне кулаком в челюсть. Я отступил назад, чтобы удержаться на ногах.
— Как зовут тренера? — спросил васпа, убирая обмылок в мешок с другими запрещенными предметами.
— Грут, господин сержант.
— Фил, бегом за сержантом Грутом, — сержант вызвал из строя новобранца. — Скажи, что я зову. Его неофит про заражение рассказывает.
Фил убежал, а дежурный сержант продолжил обыск. Тезон покачал головой и выразительно постучал пальцем по виску, а обернулся на долговязого. Васпа прятал в кулаке усмешку и поглядывал на меня с явным интересом.
Грут пришел быстро и без лишний вступлений сразу же схватил меня за шиворот.
— Что ты несешь, щенок? Какое заражение?
— Ожоги, господин сержант. Мне кажется, они покраснели и опухли еще сильнее.
На крючковатом носе Грута блестели капельки пота, а в глазах я впервые заметил тень настоящей ярости. Дежурный сержант прекратил обыск, повернулся в нашу сторону и тихо спросил:
— Твои неофиты уже сами себя лечат?
— Я смотрел ожоги, — с нажимом произнес Грут. — Там. Все. Нормально.
Удивлению моему не было предела. Сержанты еще и за медпомощь отвечают? Забавно. Сам разрезал — сам заштопал.
— Уверен? — спросил дежурный, высверливая Грута взглядом.
— Да, уверен. Щенок три дня по лесу болтался. Должно быть, умом повредился. Вот ему и мерещится.
Дежурный ничего не ответил, а меня сержант толкнул в плечо:
— Кончай страдать ерундой. Встать в строй!
Чувствую, скоро буду выглядеть хуже, чем долговязый. А я ведь сам почти поверил, что ожоги воспалились.
Обыск дежурный заканчивал уже в полной тишине, открыв рот только для того, чтобы погнать нас на пробежку.
Бег — не такая уж серьезная физическая нагрузка. Я бы сказал, что неспешный, расслабленный бег вообще не нагрузка. Но не со сломанными ребрами. Воздуха категорически не хватало, а каждое сотрясение корпуса причиняло боль. Я сдался, не пробежав и четверти круга по тренировочному залу. Шел, еле-еле передвигая ноги. В глазах потемнело, меня мучил настоящий приступ удушья. Сделав еще десяток шагов, я совсем остановился.
— Задыхаешься, сопляк? — послышался за спиной голос Грута. Когда он успел прийти я так и не заметил. — Задрал гимнастерку! Живо!
Задрать я мог только рубашку. Видимо, ее в Улье и называли гимнастеркой. К спине она присохла. Но того, что я оголил грудь и живот, Груту хватило. Он молча постукивал пальцами по ребрам, задевая еще и ожоги от прута. Как я не пытался сдержать стоны, а все равно тихо скулил, как щенок. Постоянная боль изматывала и лишала годами наработанной выдержки.
— Ты трус и слабак, — сказал Грут. — Заражения нет. Ты опозорил тренера идиотским попытками лечиться. За это будешь бегать, пока мне не надоест на тебя смотреть. Пошел!
— Да, господин сержант.
Время снова растянулось в одну бесконечно долгую пытку, где меня волновали только две вещи. Вдох. Выдох. Сутулые фигуры васп в горчичной форме изломанными тенями мелькали рядом. Кто-то бежал быстрее меня, кто-то так же еле переставляя ноги. Один раз мне удалось увидеть Тезона и даже услышать его ободряющий шепот. Держусь я. Хотя должен упасть. Мне казалось, что именно этого так упорно добивался сержант. Видел я и долговязого васпу, легкой трусцой наворачивающего круги. Если Публий прав и они действительно генно-модифицированы, то явно намного крепче и выносливее нас. Осознание того, зачем мы на самом деле прибыли на планету стало последней отчетливой мыслью перед бессознательной связкой «вдох — выдох». Я больше не цзы’дариец, я боевой механоид, по команде переставляющий ноги-опоры. Вдох. Выдох. Воздуха не осталось, а я все бежал и бежал вперед. Последние два шага я сделал прямо в черную пропасть.
Передо мной качалось серое лицо сержанта. Он хлестал меня по щекам и орал что-то в ухо. Потом свет померк, а когда снова вспыхнул, над головой яркими метеорами в бездонном космосе проносились потолочные светильники. Я запомнил холод допросной и порадовался, как он приятен горящей огнем спине. Сон или нет, уже не мог различить, а спасительное забытье все никак не шло. Я видел Тезона, молчаливой глыбой стоящего у входа. Нет, это был не Тезон, а отец в горчичной форме, с рукавами, заляпанными чем-то темным. Он смеялся надо мной и говорил, как сильно разочарован сыном. А потом повернулся спиной. Стойкий, несгибаемый. С той самой генеральской осанкой, которую мы, кадеты, сравнивали с боевым посохом. А я все рассказывал и рассказывал отцу, как ждал его в детстве дома. Как бегал каждый день встречать к заброшенному аэродрому. Посадочная площадка все время зарастала травой, я рвал ее руками. Пальцы потом болели и мама ругалась. Я ждал отца, а он ни разу не прилетел. И теперь нас обоих проглотила тьма.
***
Сдохнуть мне дали. Не знаю, постарался ли сержант или организм нашел скрытые резервы, но я очнулся. Такой же уставший, голодный и замерзший. Словно не закрывал глаза. Зато не в тренировочном зале, а в одной из ячеек жилого помещения. Госпиталя в Улье не было вообще?
— Живой? — спросил долговязый васпа, склонившись надо мной. — На!
Я с трудом сфокусировал взгляд на узкой ладошке. Долговязый протягивал мне белый кубик не то соли, не то сахара.
— Спасибо, — прошептал я, отодрав от неба прилипший язык.
Мне показалось, что васпа смутился, а потом, насупившись, пробормотал:
— Я Дин.
Я давно заметил, что имена васп состояли из одного слога: Грут, Зорг, Фил, Харт, Дин. Значит, трехслоговое имя Да-ри-он покажется слишком непривычным. Тогда я назвал фамилию:
— Лар.
Подарок оказался кусочком сахара. Должен был таять на языке, но без слюны только крошился и царапался кристаллами. Интересно, как Дин умудрился его стащить и пронести мимо проверки? Для меня старался? Тьер, приятно. Я со вчерашнего дня ничего не ел и не пил. Кусочек глюкозы — настоящее спасение.
— Ты странный, — задумчиво проговорил Дин. — Ведешь себя не правильно. Мыло. Зачем забрал?
— Не хотел, чтобы тебя били. Из-за мыла, — ответил я, стараясь перенять отрывистую манеру речи васпов. — Это слишком. Думал, сам спрячу.
— Сержант везде найдет, — усмехнулся Дин. — Даже в заднице.
Смеяться со сломанными ребрами противопоказано, поэтому я молча давился улыбкой. Васпа задумался. Смотрел мимо меня в стену и беззвучно шевелил губами. Или прямо сейчас делал вывод из эпизода с мылом, или обдумывал то, что решил раньше. Он мне нравился. Среди ходячих мертвецов с серыми лицами, рядом с жестокими сержантами он один был живым и настоящим. Его били, как всех, но не сломали. Что-то большое и светлое осталось внутри.
— Ты, — сказал Дин и склонил голову на бок, вспоминая сложное слово, — бла-го-род-ный. Мне нравится. Опасно только. Думай чаще.
Я осторожно выдохнул и улыбнулся:
— Буду чаще. А зачем тебе мыло?
Васпа пожал плечами и опустил глаза. А потом медленно, будто нараспев, произнес:
— Будем стирать форму. По-ка-жу.
Я удивленно заморгал. Васпы форму чем-то особенным стирают? Зачем воровать мыло с кухни? Спросить я не успел. Дин резко встал:
— Рядом. Кто-то есть.
Отменный у него слух. Я ничего не заметил. Васпа отшатнулся к стене и побледнел. У меня сердце трепыхалось и подпрыгивало. Если это Грут, нам конец. Но в дверном проеме ячейке появился Тезон. И прежде, чем сжавшийся в пружину васпа на него набросился, я быстро прошептал:
— Это Тур. Он свой. Мы из одного Улья.
— Забыл чего? — недобро прищурился Дин.
В ответ разведчик показал на меня глазами и тихо спросил:
— Живой?
Я кивнул, а Дин шагнул назад, вытаращив глаза. Словно у нас с Тезоном росли рога и за спиной открывались исполинские крылья. Я в первый раз видел, чтобы бойцам в подразделениях запрещали дружить. Даже разговаривать друг с другом. Этот нонсенс заслуживал отдельного упоминания в рапорте. Так же, как реакция Дина:
— Оборзели, пе-ри-фе-рия. Дружбу водите?
— Нет, — мотнул головой разведчик.
Я видел, как он напрягся. Знал уже о местных запретах.
— Зачем пришел тогда?
— Присматриваю за ним, — осторожно ответил Тезон. — Дурной.
— Есть мальца, — усмехнулся васпа. — Так себе у вас сержанты. В головном крепче бьют. И толку больше.
Последние слова он произнес с гордостью и высоко задрал подбородок. Потом снова прислушался и юркнул в коридор, оставив нас с Тезоном.
— Как нашел меня? — спросил я разведчика.
— За твоим знакомым проследил. С дисциплиной тут строго. Я лег в ячейку неподалеку. Смотрю — метнулась тень. Удивился, пошел за ним. Что это было с мылом? Я, по-моему, четко и конкретно приказал тебе не лезть туда, куда не просят.
— Сымпровизировал, — ответил я, не вдаваясь в подробности. Время дорого. — Уходить нужно, Тезон. Я не ною и не жалуюсь, но мертвые мы вообще ничего не расскажем.
— Это головной Улей, — твердо сказал разведчик. — Ты хоть представляешь, какая это удача? Я не уйду, пока не увижу Королеву.
Проклятый карьерист. Со злости я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.
— Терпи, Дарион. Завтра легче будет
— Лар, — кисло улыбнулся я. — Зови меня Лар. Как васпу.
Тезон кивнул и тоже ушел.
Глава 9. Господа офицеры
Неофитов в Улье будили точно такой же командой, как кадетов в Училище. Я услышал «подъем», и тело против воли дернулось встать. Безусловный рефлекс, привитый инструкторами. Если замешкаться, то можно получить ведро холодной воды на голову. Но я не дома. И встать не получилось. Я зашипел от боли, открыл глаза и увидел Грута.
Господин тренер лично пришел, чтобы разбудить меня. Раньше срока. Я не слышал возни одевающихся васп и грохота сапог. Тьер, почетно.