его выпускника. Мои соболезнования, лейтенант Тур, с настырными сынками генералов всегда так.
— Все свободны, — сказал Наилий и встал из-за стола.
Торопливо со всеми попрощавшись, я выскочил на воздух. Сердце громыхало и подпрыгивало в груди не хуже внедорожника на ухабах. Надо же, как быстро стемнело, пора обходить посты.
Глава 2. "Тьма в тебе"
С гражданской одеждой у меня еще в училище не заладилось. Пока рос пацаном у матери и по горам лазил, не думал, что на мне за кофты и штаны. А в увольнительных как начали в город отпускать, так на первой же вечеринке и вызвал взрыв смеха в баре. Обидно, что хихикали не только дариссы, но и свои же сокурсники. К демонам моду! Волосы машинкой «под кадета» до колкого ежика, повседневный комбинезон — и хватит с меня.
Маскировку для похода к людям подбирал специальный отдел в разведслужбе. Под лупой разглядывали снимки из космоса, изучали СМИ и шили одежду, как у местных. Тоже ведь мода, но совсем дикая. Из-за разницы в росте и весе с людьми я выглядел, как сопляк, нарядившийся в куртку отца. Рукава до кончиков пальцев, штаны подворачивать нужно. К комплекту инструкция прилагалась. Я долго соображал, почему майку назвали алкоголичкой, зачем одну полу у рубашки нужно обязательно оставить не заправленной, и как я буду дышать в тяжеленом бушлате?
Из палатки я выбрался, когда просветы в кронах сосен стали окрашиваться золотым. И чуть было не налетел в темноте на Его Превосходство. Генерал, одетый в такую же куртку и штаны, как у меня, молча стоял возле палатки.
Теперь мы действительно походили на близнецов. Мать рассказывала, что даже веснушки на носу и щеках рассыпаны одинаково, только шрама под бровью у меня нет. Я психовал раньше, разглядывая себя в зеркало и сравнивая с фотографией хозяина сектора. Ненавидел острые скулы и широкий подбородок, на спор искал десять отличий, а потом успокоился. Не важно насколько я на него похож, жизнь моя. И проживу я ее так, как хочется. Не оглядываясь на чужие погоны. Только щемило до боли в груди, что некого назвать папой.
Я вдохнул глубоко и громко поприветствовал:
— Ваше Превосходство!
— Тихо, — оборвал генерал, — весь лагерь разбудишь. Запоминай. По легенде ты — мой младший брат. Мы ходим по деревням, разыскивая тех, кто убил наших родных.
— Мародеров?
— Верно. Поэтому никаких обращений, званий, военной выправки. Сутулься, Дарион, ты обычный подросток.
— Так точно, Ваше Превосходство.
Тело привычно вытянулось струной, и я едва успел прикусить язык. Дурацкий рефлекс.
— Наилий, — поправил отец и нахмурился. — Повтори.
Язык мгновенно онемел и присох к небу. Сколько я мечтал о нормальной семье? Представлял, как запросто буду разговаривать с отцом. А теперь не мог выговорить его имя. Плечи сами опустились вслед за головой, а генерал, не дождавшись от меня ни звука, развернулся и пошел в лес.
Светило поднималось над горизонтом. Из прорех в кронах деревьев падали тугие, плотные лучи света, наполняя мертвый лес жизнью. Мы с отцом плыли сквозь утренний туман двумя одинокими черными точками. Чем дальше уходили на юго-восток, тем ниже становились сосны и тем шире они расступались. Под ногами появилась трава, все еще зеленая, несмотря на приближающиеся холода. И никак не верилось, что я так далеко от дома на чужой планете. Генерал молчал, шагая впереди с уверенностью стрелки на компасе, а мне хотелось, чтобы хоть раз обернулся и посмотрел. Дурацкий рефлекс, да.
Вскоре ветер принес едкий запах гари и еще чего-то, что я никак не мог определить. Не мог, потому что аромат медовой сладости казался неуместным, а слышался именно он. Сосны расступились, выпуская нас на широкую поляну, а на горизонте из земли поднимались черные остовы сожженных домов. Туман давно рассеялся, оставшись лишь там, где мутное белое полотно порвалось об острые макушки молодых деревьев и осело во впадинах и низинах.
— Огибаем деревню справа, — тихо сказал Наилий. — Нам нужен первый встретившийся на пути жилой дом.
Вблизи запах гари стал невыносимым. Отчетливо слышался смрад паленой плоти. Я начал узнавать ракурсы с фотографий разведчиков. Черно-белое царство смерти.
Тишина утра наполнялась звуками. Пронзительно закричала пестрая птица, залаяла собака.
— Цыц, поганец! Ух, я тебя!
Из-за угла обгоревшего дома показалась деревянная ограда, а за ней сгорбленная старуха в цветастых тряпках и черном платке. Она погрозила прутом тощему псу и с кряхтением разогнулась.
— Мир дому вашему, — громко сказал генерал и я ждал, что он улыбнется, демонстрируя расположение и добрые намерения, но Наилий, даже играя роль, оставался верен себе.
— Обернись, вот он мир. И счастье, и достаток, — проворчала старуха, но к ограде подошла, подслеповато щурясь на нас.
Ростом я доставал ей до носа. Нет, читая задание к операции, я запомнил средний рост людей, но цифры цифрами, а на деле я снова почувствовал себя сопливым кадетом, впервые оказавшемся на плацу перед инструктором. И взгляд у старой женщины был такой же цепкий и внимательный. Смотрела, будто дырку во мне высверливала.
— Откель явились, паны? — спросила старуха.
— Издалека, — ответил Наилий.
— Вижу, что не от соседей за горстью соли.
Теперь старуха изучала генерала. Отец встретил тяжелый взгляд хладнокровно, умудряясь уверенно смотреть снизу вверх. А я все думал, сколько циклов отсчитала с рождения старая женщина? Шестьдесят, семьдесят? Наилий шестьдесят три. Но то, что называли старостью, не коснулось его сединой и морщинами. Не коснется и меня. Конечно, если не убьют в бою раньше, чем я сравняюсь возрастом с ним, сегодняшним.
— Мы ищем тех, кто жжет деревни, — глухо сказал генерал.
Вот так сразу без вступлений и предисловий. Смело, ничего не скажешь. Но отец знал, что делал, глупо было даже пытаться влезть в разговор. Поэтому, когда старуха снова обернулась ко мне, я только сильнее ссутулился и отвернулся.
— Пошто вам навь? — проскрипела она. — Молодые еще, жить да жить. Ступайте с миром, откуда пришли.
— Откуда пришли, уже ничего нет. Одни мы с братом остались, отомстить хотим.
Старуха качнулась к отцу, перебирая морщинистыми пальцами верхушки штакетника. Тощий пес снова залаял, и ветер принес тяжелый запах гари. Он сажей оседал на небе и катался мерзким привкусом на языке. Мертвый ветер, мертвый лес.
— А тяму хватит? — строго спросила старуха.
— Хватит, — глухо ответил отец, роняя слово, как камень на обожженную землю. Мог притвориться кем угодно, но я по-прежнему чувствовал под маскировкой генерала. Ощущение давило на плечи, пробиралось под кожу, покалывало в кончиках пальцев. С ним никогда не было легко, но сейчас становилось жутко.
— Ну, коли так, тогда пожалуйте в дом, паны, — сказала старуха, без особого радушия в голосе. — Негоже про навь у ограды говорить.
Она открыла калитку и пошла к дому, с трудом переставляя ноги. Я дернулся следом, но отец взял за локоть, разворачивая к себе и показывая из кармана куртки рукоять бластера. Я кивнул, что оружие с собой. Негласная инструкция запрещала цзы’дарийцам убивать гражданских, но если в доме засада мародеров, то придется отстреливаться.
На крыльце старая женщина заставила нас снять ботинки, постучав по ним прутом и проворчав что-то про грязь и непрошеных гостей. Миновав крошечную, неосвещенную прихожую, мы вошли в жилую комнату. На меня обрушился аромат теплого молока и пряных трав. Мебели в доме, как в казарме — необходимый минимум. Кухонной утвари и того меньше.
— Уж не обессудьте, потчевать нечем.
Старуха загремела посудой, выставляя на стол два стакана и странный пузатый сосуд. Мне одного взгляда хватило, чтобы понять — молоко.
— Но не приглашать же гостей за пустой стол, — сказала хозяйка, разливая молоко по стаканам.
Наш врожденный иммунитет к ядам, конечно, многое нам позволял, но употреблять что-то в пищу на враждебной территории без лабораторных анализов запрещали инструкции. Разве что для маскировки.
— Благодарствуем, — сказал генерал, сел за стол и сделал два крупных глотка молока. — Садись, малой, в ногах правды нет.
Я плюхнулся на длинную скамью перед столом все тем же деревянным манекеном и негнущимися пальцами взял стакан.
— Братец твой меньшой нешто хворый? — спросила у отца старуха, усаживаясь напротив и складывая руки на столе.
— Навь боится.
— Не мудрено. Столько душ погубила навь, столько жизней отняла. Целыми семьями народ косит. Вот и к нам пришла, когда не ждали. Уж как надеялись, что пронесет, а все одно.
Старуха вздохнула, а отец придвинулся ближе, разглядывая каждую морщинку на осунувшемся лице.
— Что ж отпор не дали? Мужиков в деревне не было?
— Да разве можно победить навь? Что мертвецу сделается? Ты ему нож в грудь, а он ухмыляется.
Я надеялся, что про мертвецов она не буквально. Может, зверями считают или извергами, мертвыми душой? Но отец кивнул довольно и тут же спрятал мимику за глотком молока.
— Зачем приходили-то?
— За припасами, — ответила старуха. — Курей, коров угнали. Что приглянулось, то и взяли.
— Женщин… обижали?
Корректное слово он подобрал для насилия, но тут как не смягчай, суть одна.
— Обижали, — сказала хозяйка и заморгала часто-часто, — лиходеи проклятые. Девчонок едва округлившихся ссильничали. А потом выпотрошили, как цыплят, и на дорогу выбросили. Вон они голубушки все на кладбище. Спят красавицы в земле сырой…
Старуха утерла слезы концом платка и задумалась, глядя в пустоту перед собой. Мы тоже молчали. Я от шока, а отец ждал, что дальше скажет.
— Как мстить-то надумали? — прошелестела старуха надтреснутым голосом. — Уж не собрался ли ты, белобрысый, навь на живца ловить?
— А подойду, как живец-то? — осторожно спросил генерал.
— Ты нет, а он да, — ответила старуха, тыча в меня узловатым пальцем. — Вроде похожи зело, а брат помладше, да почище будет. Не по нраву ты нави придешься, перестарок уже. Лицо мальчика, а глаза мужика зрелого, самогону отведавшего, да всех баб перепортившего.