Джойс и сейчас живее всех живых, давайте вашу бумагу! И бодро нам ставит резолюцию: писателя Джойса полагать в высшем сверхнаучном смысле живым и не представляющим опасности возгорания или какой бы то ни было инфекции, включая ящур и сифилис.
Ладненько. Но если вы думаете, это все уже трудности, вы не знаете, в какое время живем. Сейчас устроить банкет, это не как раньше. Нам в финотделе начали понимаешь говорить, что если чествуемый классик уже в некотором роде пошел прахом, то и нечего, нету никаких оснований под него отпускать по любым графам, связанным с продуктами и напитками, в том числе алкогольными. Но тут уж я дожал это дело. Мне вверены понимаешь судьбы отечественной культуры, Европа на меня смотрит, так? Надо ж учитывать, что они, в свою очередь, то есть эти, на вашей исторической родине, неоднократно приглашали меня, и я был понимаешь с почетом принят как тоже в некотором роде корифей пера. Я там походил, нам все показывали, высокая культура виски пивко отличное, хотя кой-где понимаешь наблевано как у нас, но это отдельные недостатки. Помню, рассказывали и про вас, вас там еще помнют, любют, хотя уже столько лет как вы в некотором роде дали дуба, но почему-то нас не возили к вашему месту упокоения, не знаю ремонт или вы были в поездке вот как сейчас, но тут, может, с моей стороны нетактичность, не будем понимаешь лезть к человеку в гроб.
Но это как бы все в сторону, чтобы вы лучше представляли, а сейчас надо остановиться на проблемах литературы, поскольку все мы, здесь собравшиеся, ее вторцы, ее сливки понимаешь. Как мастер слова, я всегда выступал с демократических позиций, за широкий подход, чтобы в свете понимаешь решений не одного последнего пленума, но и ряда будущих, мы же культуру ведем вперед и обязаны вторчески подходить, предвидеть, чего начальство от нас захочет не только сегодня, но и завтра, и даже послезавтра. И я тут должен сказать, что хотя творчество нашего покойного гостя у нас как бы не стояло на первом плане в плане числа изданий или там тиражей, но вот по этой главной позиции, чего начальство захочет, у нас солидные достижения. У нас тут давно имеются заслуженные специалисты, всеми уважаемые Михаил Александрович Гегельзон-Лукаченко и Митрий Михеевич Уринов-Калов, присутствующие за этим столом, хотя один из них, как и наш гость, уже на загробном положении. Они нам блестяще все разъяснили.
Безусловно, в лице – или, точней, понимаешь, в черепе – дорогого нашего гостя мы сегодня приветствуем крупнейшего худлитпокойника столетия, в некотором роде труп века. Его творения мы считаем по праву классикой современности, образцом, который достиг, понимаешь, совершенства. Но дальновидный Митрий Михеич нас тут учит один вопросик задать: а скажите-ка, господа хорошие, чего это образцы вы так ловко нам демонстрируете? И тут господа бледнеют! Деваться некуда им, приходится признавать: все их хваленые шедевры суть образцы чистейшего уродства и тлена. Подчеркну: тлена! И прошу заметить, Митрий Михеич это указывали нам задолго до сегодняшней встречи, так что здесь перед нами самый глубочайший пример научной прозорливости и предвидения. Все станет сразу же на места, товарищи, если поставим мы их продукцию рядом с истинными, неоспоримыми шедеврами, если поставим рядом Мальчиша-Кибальчиша, Березоньку нашу Белую, Гидроцентраль имени товарища Мариэтты Шагинян. Ясно станет: талантишку у тех жидковато! А вся ихняя слава, ну вы же не маленькие, товарищи, вы догадываетесь. Все тут подстроено, публика обработана, где надо подкуп, где надо кровавая расправа. Мы все с вами помним, как погиб наш Пушкин. И в итоге махровая бездарность, такая как этот вот сраный Джойс, в два счета оказывается в мировых гениях. Вот так, товарищи, работает ихняя культура!
Однако не будем заострять, господа, сегодня у нас упор на общечеловеческие ценности, и мы эти ценности трактуем со всей, понимаешь, широтой, как видите, даже не исключая покойных представителей человечества. Пока только выдающихся, но это лишь первый опыт, мы его будем развивать, и кто знает, может быть, в недалеком будущем мы еще увидим здесь, в этом зале, целое множество мертвецов, знатных и незнатных, независимо от образования и заслуг, пола и возраста, и конечно независимо от национальности. Перефразируя в некотором роде великого Гоголя, скажем: все гробы будут в гости к нам!
А сегодня мы вас понимаешь приветствуем, мистер Джойс, мы рады вас встретить и угостить от всей широкой русской души. Пейте и кушайте, господа!
Высокочтимейший глава высокочтимого собрания, милостивые государыни и государи!
Позвольте выразить мою совершенную признательность за те внимание и честь, что столь щедро расточаются вами скромной моей персоне. Ценя радушие вашего приема, я испытываю не меньшее удовольствие и от вашего восхитительного здравомыслия, от неподражаемой невозмутимости, с какой откликнулись вы на мое прибытие и мое присутствие здесь. Я не встретил ни слабоумных недоумений, ни идиотических басен, ни детских ужасов и восторгов – словом, ничего их тех обильных свидетельств людской глупости, что сопровождают обыкновенно явления моих собратьев-покойников.
Этот отрадный факт обращает меня к некоторым из моих давних размышлений о вашей стране. Я полагаю, что здесь перед нашими глазами некое достопримечательное свойство России и русских, ведущее нас в глубину их природы. Как издавна уяснилось мне, едва ли еще где-либо грань между смертью и жизнью столь зыбка и незаметна, столь с легкостью переступаема – в обе стороны – как в вашем отечестве. Это не тайна и для вас, мы слышим порой, как вы сетуете на это – однако же признайте, милостивые государи: если и будет преувеличением сказать, что вы всегда этого хотели, то святою истиною будет сказать, что к этому вы всегда направляли ваши усилия. Ваши владыки-деспоты всех веков и режимов, ваши раскольники, ваши террористы, ваши литературные гении, что в юности столько раз увлекали меня в свои захватывающие внутричерепные путешествия, – все они с трогательным единодушием и пылом, из века в век, стремились сокрушить одно и только одно: границу между явью и вымыслом, реальностью и мечтанием. Они истово устремлялись к тому, чтобы русская одержимость и wishful thinking (неспроста этому выраженью нет перевода на ваш язык!), русское безумие и русский бред равно были бы разлиты в русском сознании и русской действительности, в вашей внутренней и вашей внешней истории. И они – преуспели. За всеми драстическими переменами, коим дивятся пустоголовые – я не имею в виду здесь буквальный смысл, господа! – я нахожу у вас лишь унылые повторенья, очередные победы прожекта и произвола над трезвым и кропотливым устроеньем вещей. Plus ça change, plus c’est la même chose.
Но здесь мне пора вас предостеречь, господа, предостеречь от того, чтобы вы услышали в моих словах декларацию превосходства. Минули годы, когда я бывал исполнен этого чувства! с тех пор давно уж оно представляется мне лишь пустым и суетным. В каждом из жребиев людских свое безумие и своя тщета – и призрачны, мнимы все превосходства в мире – хладном и смешном мире, как верно выразился мой присутствующий здесь ученик, и нет нужды в уточненьях, об «этом» или о «том» мире речь, ибо мир – к сожалению или к счастью – мир один, господа! И при всем том, есть один лишь жребий, что я мог выбрать, и выбрал, и что пребудет со мною. Меня позабавили раздумья ваших ветеринаров над тем, что я за существо. Обратись они ко мне, их озадаченность могла бы еще возрасти: они узнали бы от меня, что живой или мертвый, я – Художник. Художник – диковинное существо! На каждой из станций моего земного труда я брался заново за его описание, и всякий раз оно выходило иным, опыт юности, потом бесополезно нечитаемая Голубая Книга из Экклса, édition de ténèbres, пока наконец в немыслимой ночной книге я не высказал все, что доступно человеку.
Все вы помните наизусть, конечно, эти страницы. Шем писака меньшовик и алшемик из своего ненебесного тела неневедомую изводя дозу непристойной материи [эти пять «не», в них выпад ответный гения и возврат билета, прошу я читателя заметить, смиренный Сергий, писец и летопиписец] утверждается в космическом своем существе melliflue minxit и утверждается в существе творческом истово и неукротимо предаваясь писанию писает он и он пишет извечный невечный обоюдописа́тель-пи́сатель вы слышите как язык ваш неподражаемо и неложно вам сообщает про сакраментальный союз стихий первопоследний алшемик исписал каждый квадратный дюйм единственного подручного колпака шутовского, собственного тела, покуда своей коррозийной сублимацией один в непрерывном настоящем залоге кожух медливо не развернул всю поприхотипригнанную кругокатную историю (и следственно, он сказал, мысля от собственной индивидуальной персоны жизненегодного житья, трансакцидентировал медливыми огнями сознания в дивидуальный хаос, погибельный, властный, присущий всеплоти, человечий сугубо, смертный) но с каждым словом что оставалось непреходящим осьминогое я которое он выструивал-из-заслонял-от кристаллического мира скукоживалось все шагренкожистей и дориангреистей в своей рваникчемности.
Здесь сказано все и навсегда. В единственном мире кругокат неотрывен от того, что я называл в свое время эпос тела, от шутовского моего колпака, что шагренкожась, уж скукожился так, что стал до предела неузнаваем его фасон, как вы изволите сами видеть, только что ж нужды, что нужды, как дед моего героя, Липоти базиликограммат, я пребываю верным служителем бога Тота в кругокате письма, неразделимом самотождественном кругокате тела-письма-истории, в ПИСЬТОРИИ, каковая есть единое и всё, лишь громовыми ударами кругокат не обрываясь разрывается и членится, и слышимо уже мне, хоть, верно, не слышно вам, как вскоре над вами и посреди вас раздастся грозный раскат – что, впрочем, нисколечко не колышет досточтимейших граждан вашей обширной страны в стенах илиза илизасте это досточ очтим бра бран собра
О слушай, слушай, слушай!