стью да вот к чему-то этому чему-то такому толкал понуждал нудил художника его дискомфортный дар сидела внутри неотступная гложущая и безжалостная потребность суть которой непросто уловить обозначить пожалуй верней всего будет тут занять мудрости у другого мастера у хармса как мы писали есть у него с нашим классиком глубинная близость и близость если угодно как раз в убежденном ощущении мистической природы и назначенья слова и дела художника и хармс явно обладавший флоберовским даром настичь и уцепить le mot juste ту суть дела наименовал регистрацией мира можно услышать в этой формуле лишь комико-иронический канцеляризм для художника типичный но это будет ошибка формула доподлинно схватывает суть гложущего долга и жребия не только даже художника а человека как такового пастернак тогда же примерно пишет ИМЕЛОСЬ а гуссерль немногим раньше уже написал ИДЕИ и нетрудно еще других найти и купно с хармсом и джойсом все это об одном и том же о том что должность человека диктует ему оформить свое присутствие вот вам еще канцеляризм а философия скажет себя осуществить как бытие-присутствие по-моему ничуть не лучше и важно что весь сей синклит мудрецов и мастеров нам в один голос говорит другого нет способа чтобы человеку оформить присутствие кроме как производить регистрацию инвентаризацию оприходование реестр всего что окрест работа наша молвил умник данила состоит в регистрации мира
регистрация сиречь запись притом с подлинным верная и как спрашивается ее сделать должность человека ставит замысловатую задачу и справляются с ней по-разному философ начнет влезать в феноменологическую установку да выстраивать трансцендентальные структуры а те что приставлены при слове как герой наш будут тщиться найти собственные знаки и правила для своей личной записи будут потеть свершая усилие письма да хоть и невелика птица регистратор нижайший чин в былой табели о рангах однако требует многого его должность требует усилия на грани посильного и не исполнить ее без истового напряженья ума и чувств без преданности на себя взятой присяге но и это еще далеко не все наша речь сейчас о регистрации совершенно особой о регистрации мира видимого в свете конца мира охваченного всеуничтожающим драйвом Пантанатоса и это уж не безмятежное приходованье феноменов тут экстремальная смертельная феноменология как нацелясь на смерть городки зашибают в саду и тот кто под неистовым накрывающим накатом этого смертельного драйва продолжает вести регистрацию мира он далеко уж не просто регистратор он из когорты последних регистраторов чья миссия выходит не только уже замысловатой но и трагическою и о них разговор особый им особая честь и можно видеть как в свете конца концов в нашем зеркале появляется
ЭНКОМИЙ ПОСЛЕДНИМ РЕГИСТРАТОРАМ
тем кто истово и обреченно не оставлял исправлять должность человека и до последнего вел и вел и длил свою миссию регистрации когда кругом разыгрывается смерть всего человеческого когда в упор глядит жерло Квадратного Пантанатоса и общей не уйти судьбы и время охвачено сине-багровым пламенем конца и заметим не одни мужество и достоинство тут нужны чтобы вести эту особую регистрацию регистрацию-до-последнего вопрос как она вообще возможна как могли они ведь драйв Пантанатоса несет неумолимое сгущение тьмы уход в ночь во тьму и триумф тьмы тему тьмы наш художник утверждает со всею силою и мы в нашем зеркале о том уже немало сказали добавим разве что пламя конца тьмы не изгоняет оно само тоже тьма жуткое неживое темное пламя как художник напомнил в третьей главе Портрета в знаменитой проповеди в юности его ужаснувшей читаем огнь преисподней не дает света итак триумф победа полнота тьмы а между тем регистрация ведь не что иное как освещение высвечивание регистрируемых вещей мира ей жизненно нужен свет и потому-то в томленьи конца уносимый смертельным драйвом жаждал знатный германский регистратор больше света! mehr Licht! и абсолютно прав был он как нести миссию регистрации без света в смертной сгущающейся тьме вот отчаянная задача что досталась Последним Регистраторам и коль скоро мы знаем что каждым она была худо-бедно решена значит каждый вопреки всему сколько-то стяжал света и каждый был теплящимся и светящим огоньком в наступающей густеющей тьме
так стало быть и надлежит их воспеть! вот они наши маяки наши светочи! чем не так да все так оно конешно только в мире художника а за ним следом и в нашем зеркале жанр воспеванья энкомия преломляется своеобразно давайте взглянем сперва на подлинный и натуральный портрет художник ведь собственноручно исполнил портрет Последнего Регистратора и это не кто иной как шем-писака из последней немыслимой книги тьмы этот шем был писака рьяный беззаветный неукротимый не будем повторять об исписанном без остатка им шутовском колпаке собственного тела знаменитые эти строки сам джойс уже повторил по-русски в своем московском спиче смотри второй финал зеркала и неспроста он их повторил эти строки о неотвязной мучительной страсти-потребности письма в них многое сразу в них и вырвавшееся вытянутое признание в потребности-страсти и признание ее собственной неотторжимой природою а для художника письмо и есть регистрация так что пред нами истинная исповедь регистратора и присяга регистратора и шем-писака есть без сомнения регистратор притом на поминках по тиму и заодно по всему на свете то бишь регистратор перед разверстым жерлом Квадратного Пантанатоса сиречь Последний Регистратор
посмотрим же на его портрет только не забудем любой портрет у джойса автопортрет и стало быть портрет шема-писаки последний в ряду исполненных им портретов есть конечно и неизбежно портрет художника а с уточнением освещения портрет художника в свете смерти и он же Портрет Художника в облике Последнего Регистратора вот он глядите вот он собственною персоной
он шем-то писака-то алшемик шем был фальшем да фальшем худым на самом теле прикидывался и в прикиде свово худого тела имел сажень черепушки, птючеглаза осьмушку, нос о паре колес, рука одна и та за рукав затекла, сорок две волосюшки на ничем не увенчаной, осьмнадцать на фальшгубешке, трио щетинок как на подбор одке (свинарев сын), плечо виноватое выше правого, ухи все, язык протезный а с настоящим загибом, нога что стать не на что, больших пальцев полная горсть, кишка слепая, сердце глухое, печенка халатная, от пары ягодиц две пятых, один в проблесь товарновесовик ни хрена себе, мужикорень всех зол, семужная чешуйкожа, стылые конценоги с угриною хладнокровью, а пузырь так до того грустногрузный что на самой зорьке протоистории юный шемчик этаким себя углядев загадал на приз всем своим малым протухам и сестарухам первую загадку выселенной когда человек был не человек и как все сдались загреб себе приз открывши правильную отгадку да когда он был фальшем
ну что хорош наш герой светоч и маяк для полноты представленья продемонстрируем еще пример наилучший образчик Последнего Регистратора хоть абсолютно из другой оперы людвиг витгенштейн в Первую мировую служил наблюдателем на артбатарее и стало быть регистрировал события боевых действий будучи для этого помещаем на особую наблюдательную вышку и вот однажды когда вел он свою работу регистрации в одном из боев все провалилось в тартарары и никакой не осталось батареи и не было никакой связи ни с кем однако долго-долго еще продолжал он сидеть на вышке и в идеальной пустоте вести регистрацию ставшую самоцелью ставшую самодовлеющей и абсолютной согласимся что сцена символична чистейший пример регистрации-до-последнего и если будет когда-нибудь значок Последнего Регистратора на этом значке должен быть несомненно вычеканен витгенштейн на вышке и тут видно уже что наши светочи в своей регистрации-до-последнего ходят по грани ходят на волосок от безумия и абсурда да таковы вот они непрезентабельная когорта не выведешь ее на парад в высшей степени непарадное сообщество и именно потому как заключил бы тут джойс есть в них для нас надежда и некий азимут-компас
извинимся перед шемом-писакой что отошли на минуту от него к какому-то там философу пусть он и собрат по регистрации и непонятен почти в такой же мере как джойс пожалуй не менее образцовые примеры можно было бы и поближе к джойсу найти да те же хармс и введенский тоже Последние Регистраторы без страха и упрека и вели регистрацию под накатом не хуже витгенштейновского сражения но мы вернемся к шему с его создателем вернемся чтоб попрощаться с ними и на прощанье хочется вызвать его присутствие которое доносят его последние письмена мы видели последний портрет художника портрет шема-писаки услышим же что он там пишет-регистрирует и вот странно в этих последних письменах завершающих немыслимый опус безумной сложности-нечитаемости вдруг неожиданно простое письмо простое скупое где стоят немногие веские слова на расстоянии голоса одно от другого
прислушаемся же на прощанье вот джойсова последняя регистрация мастер правит великие поминки по реальности als solche и журчит истаивая на исходе последнем гибернийская велемила шелестит лепечет блажит анна ливия плюрабелль……………………………………………………………..
Старайтесь не расставаться! Будьте счастливы, мои милые! Я, может, и не права! Она ласкова будет с вами, как я ласковая была, выйдя из моей матери. Моя голубая спаленка, просторная, воздух тихий такой, едва где облачко. Мир, молчание. Я б там могла навсегда остаться да вот. Чего-то нам не хватает. Сперва чувств пробуждение. Потом раз – и падение. А она теперь пусть изливается, если хочет. Слегка или вовсю, как хочет. Как угодно пусть изливается, потому что время мое пришло. Я всегда всеми силами старалась, когда мне давали. Всегда считала, если я двигаюсь, так и все двигается. Забот сотни, масса тревог, а есть хоть кто-нибудь, кто б меня понимал? Один за тысячу лет ночей? Всю жизнь я с ними живалась, а теперь они мерзкими мне становятся. И мерзки мне мелкие их тепленькие штучки. И мерзки жалкие их любезности в обхожденье. И вся жадность прямо сочится из маленьких их душонок. И вся лень прямо истекает из их наглых телес. Как мелки эти все сделки! А я вечно вид делаю. И знай себе весело распеваю. Думала ты такой весь блестящий и с благороднейшей осанкой. Ты всего-то чурбан. Думала ты великий во всех делах, и в преступных и в славных. Хиляк ты, и ничего больше. Дом родной! Уж сколь я могу так мои не их были поля ягоды в той ихней тамошности. За все наглое скверное неверное это их корить, ведьмы они морские. Нет! Не за все даже дикие наши плясы во всем их грохоте диком. Могу самуся средь них видевши, ворскла пульхрапригожая. Какая ж была она краса, дикарка Амазия, когда было накинулась на грудь другую мою! А Нилуша, уж и надменная, и чудачка, что норовит подтибрить собственнейших моих прядок! Тут уж они буянки. Хап цап! Цап хап! И клики сшиблись наши пока мы не прыг да на свободу. Златолетики, они глаголет, нипочем не глядите на свое имя! Да я от них граблюю вот тут что и от всего-то тошную я. Лунатствую одинешенька. А виною они во всем. Испускаю дух мой. О, горек конец! Скользну и скроюсь, пока еще они и не встанут. И никогда им не увидеть. И не узнать. И не надо меня им будет. И все это старо престаро, печально