Он вошел в комнату очень медленно, так же медленно и осторожно уселся в кресло у камина, достал свою дрянную трубочку, устремил туманный взор на Тарджиса, важно кивнул ему, потом положил трубку обратно в карман и ждал, пока кто-нибудь заговорит с ним.
— Ну что, застал ты его? — спросила жена. Мистеру Пелумптону вечно бывало нужно «забежать тут неподалеку» и кого-нибудь «поймать дома». Сегодня он ушел сразу после обеда.
— Нет, он будет дома только в пять, — отвечал мистер Пелумптон. — А за мой визит меня нахально отчитали.
— Кто же это?
— Его жена, — пояснил мистер Пелумптон. — Если эта миссис — его жена. «Как вы могли рассчитывать, что в субботу днем застанете его дома?» — говорит она мне. «Извините, миссис, — отвечаю, — в нашем деле приходится работать и в субботу так же, как в любой другой день. Мне, — говорю, — иной раз и в воскресенье отдохнуть не удается». Только это я и сказал, вежливо сказал — и знаешь, что она мне ответила? «Ну, а мы не таковы, в праздники не работаем», — и с этими словами захлопнула дверь перед моим носом.
— Ах, наглая обезьяна! — с негодованием воскликнула миссис Пелумптон. — Пусть бы она сунулась ко мне, я бы ей нос дверью отщемила. Экое невежество! Некоторые люди имеют такое же понятие о хороших манерах, как… как попугай.
— Да, да, — философствовал мистер Пелумптон, — со многим приходится мириться людям моей профессии. Можете мне поверить, мистер Тарджис! Но мы не жалуемся, только бы попадался настоящий товар. Такая уж у нас работа, понимаете?
— Имеете на примете что-нибудь подходящее, мистер Пелумптон? — осведомился Тарджис.
— Вы угадали. Продается славная штучка. Буфет. Отличный буфет, только немножко отполировать его, так его с руками оторвут. Такой буфет не стыдно и во дворце поставить. Сам я купить его не могу, дела сейчас не так хороши. Но я знаю, кому его предложить. Тут можно заработать комиссионные.
— Хорошая идея, — вяло поддержал его Тарджис. Тарджис всегда соглашался со своими собеседниками, но не от избытка дружеского расположения, а просто потому, что это проще и удобнее всего. Про себя же он называл мистера Пелумптона смешным и нудным стариком.
— Вот чего мне всегда хотелось! — воскликнула миссис Пелумптон. — Иметь буфет, приличный, красивый буфет с шкафчиками для посуды и всякими такими штуками, чтобы для всего было место. И хотелось бы, чтобы он был красного дерева.
— Еще бы, этого многим хочется! Но такие вещи стоят бешеных денег. Найдите мне хороший буфет, массивную вещь — конечно, не из вашего товара, мистер Тарджис…
— Какой это его товар? Что ты болтаешь, отец? Какой у него может быть товар? Ничего не понимаю.
Мистер Пелумптон даже вынул трубку изо рта и укоризненно посмотрел на жену.
— Что говорю? Говорю то, что мне известно, вот что я говорю. Сколько мебели прошло через мои руки? Тысячи штук. Так. Знаю я свое дело или не знаю?.. — Он концом трубки указал на Тарджиса, всецело занятого в эту минуту паточным пудингом, и сказал очень медленно и торжественно: — Фанера. Ты знаешь, что такое фанера? Ну, так вот это и есть его товар. Верно я говорю, мистер Тарджис?
— Верно, — подтвердил Тарджис. — Наша контора торгует фанерой, миссис Пелумптон. Мебельной фанерой и наборкой. Правда, я лично этим не занимаюсь, у меня другая работа. Но фирма наша торгует таким товаром.
— Да неужели? Вот чудеса! — Миссис Пелумптон была искренне изумлена тем, что в мире продается и покупается столько различных вещей. — А я понятия не имела. Я думала, вы служите в Сити, в какой-нибудь конторе этим… знаете… клерком.
— Так оно и есть, — успокоил ее муж. — А торгует фанерой его фирма. Он давно мне об этом рассказал, правда, мистер Тарджис? Да, так вот я говорю: укажите мне хороший буфет, прочную, солидную вещь, и я вам заплачу за него сколько хотите — конечно, если цена будет подходящая. Пусть даже торговля идет плохо (а у нас и в самом деле теперь затишье), но на некоторые вещи постоянно есть спрос, да, да, постоянно! Трудно сбывать только товар попроще…
Мистер Пелумптон приготовился уже было начать длинный монолог. Но он напрасно рассчитывал на своих слушателей, обоим были слишком хорошо знакомы эти монологи. Миссис Пелумптон, увидев, что Тарджис кончил есть, набросилась на грязные тарелки и унесла их с шумом и суетливостью, которые заставили нахмуриться ее супруга. Он сделал попытку удержать хотя бы Тарджиса, закурившего папиросу.
— Вот, к примеру, возьмите меня, мистер Тарджис, — начал он.
Но Тарджис не желал «брать» его. Он достаточно часто слушал его рассуждения и поэтому спешно ретировался к себе в комнату.
Комната не может быть одновременно и душной и холодной, но его комната как-то умудрялась совмещать в себе оба эти свойства. Когда он пытался бороться с этим, ему приходилось выбирать между еще большей духотой и более сильным холодом. Тарджис предпочитал духоту и зажигал газовую печку, которую глубоко возмущало то, что ее заставляют работать, и она вспыхивала с громким, негодующим треском, а потом обиженно пыхтела каждые две секунды. Когда из комнаты было окончательно изгнано ледяное дыхание ноября, Тарджис, сняв башмаки и воротничок, растянулся на постели. Прежде всего он прочитал в газете все объявления. Они занимали целую страницу, и в них предлагалось все, что угодно, начиная от надушенных восточных папирос и кончая электрическими поясами против ревматизма. Тарджис добросовестно прочитал все. В разговорах с другими он отзывался о рекламах с циничным скептицизмом, но втайне оставался до сих пор их добровольной жертвой, и чуть не каждый шиллинг, который он тратил на одежду, выпивку, табак, разные увеселения, выманивали из его кармана богатые и ловкие предприниматели, помещавшие объявления в газетах. Вероятно, по этой причине брюки Тарджиса так скоро начинали пузыриться на коленях, обувь промокала в дождь, папиросы ломались, а развлечения не развлекали.
Прочитав газету, он достал с каминной полки (для этого ему не нужно было вставать с постели) последний выпуск двухпенсового журнала, посвященного кино, или, вернее говоря, киноактерам и киноактрисам с длиннейшими ресницами и неестественно большими глазами. В течение получаса Тарджис без особого интереса рассматривал их фотографии и читал отрывочный текст — перепечатки из газет. Тарджис, в сущности, не был энтузиастом кино. Он ничего не смыслил в технике кинематографии и ни разу не вдумался серьезно ни в один фильм и не сравнивал его с другими. Он смеялся вместе со всеми зрителями, когда выступали комики, но неспособен был по-настоящему оценить смешное на экране по той простой причине, что у него было слабо развито чувство юмора. Кинокартины привлекали его тем, что в них он находил такой же страстный интерес к вопросам пола, какой жил в нем самом. В этих темных залах, где звучала музыка и мелькали разноцветные огни, Тарджис вступал в царство мечты. Деньги, уплаченные за вход, были, можно сказать, данью серебром прекрасной Афродите, для поклонения которой финикияне Калифорнийского побережья воздвигали больше храмов, чем древние финикияне на Кипре. И в те минуты, когда Тарджис, взобравшись по крутой лестнице, усаживался на затемненном балконе, он испытывал трепет и опьянение от незримого присутствия богини с ее свитой, Эросом, Часами и Грациями. Но из всей ее свиты с ним оставались и провожали его домой только двое — Потос и Химера, символы тоски и страстных желаний.
Журнал выскользнул у него из рук. Глаза сомкнулись, нижняя челюсть немного отвисла. Голова была повернута на подушке так, что свет газового рожка, мерцавший в слабом дневном свете (ибо окно было не шире грифельной доски), бросал слабые розовые отблески на его лицо, на красивый широкий лоб, на нос, которому не хватало решительности, на круглый, слабый подбородок. Дыхание Тарджиса стало ровнее, он задремал. Багровые отсветы и густая тень придавали маленькой комнате какой-то причудливый и печальный вид. Тарджис спал около часа. А Суббота между тем шумела и гремела в темных ущельях средь кирпича и дыма, — на улицах Лондона.
3
Тот Тарджис, что в субботу после обеда вышел из дома № 9 по Натаниэл-стрит, совершенно не походил на молодого человека, с которым мы познакомились в конторе «Твигга и Дэрсингема». Он был чисто умыт, старательно выбрит и причесан, двигался легко и быстро. Эти часы были для него лучшими за всю неделю. В его сердце пела Суббота. Он верил, что, если Великому суждено свершиться, оно свершится непременно в субботу. Трамваи, автобусы, магазины, кафе, театры, кино — сегодня все сияло в зачарованной мгле сумерек. Приключение — в шелковых чулках и туфельках на высоких каблуках — могло каждый миг встретиться ему на пути. Он направлялся к Вест-Энду: по субботам, в особенности в те субботы, когда платили жалованье, он презирал Кемден-Таун, Излингтон, Финсбери-парк, все эти маленькие оазисы сверкающих огней и увеселительных мест в пустыне Северного Лондона. Они имели свою прелесть, но когда у человека в кармане несколько лишних шиллингов, то для него Вест-Энд — гораздо более подходящее место. Вест-Энд предлагает вам настоящие удовольствия в великолепных ресторанах и кино. Те и другие входили в обычную субботнюю программу Тарджиса, когда у него водились деньги. Сначала — чай в одном из самых шикарных кафе, где можно было встретить множество девушек и представлялся случай «подцепить» какую-нибудь из них. Потом — посещение какого-нибудь большого кино Вест-Энда, где можно просидеть весь вечер в ожидании чудесной встречи, которая должна произойти с минуты на минуту. Такова была его программа и на сегодняшний вечер, хотя, впрочем, он всегда готов был изменить ее, если бы в кафе что-нибудь произошло, если бы он встретил там настоящую девушку и она пожелала бы развлекаться каким-нибудь иным способом.
В тот же час, когда он выходил из дому, сотни, тысячи девушек с напудренными вздернутыми носиками, влажными пунцовыми губами, пронзительными голосами и обтянутыми блестящим шелком икрами также выходили из домов (но, к его огорчению, почти все парами), чтобы выполнить точно такую же программу развлечений. Тарджису это было известно, — или, быть может, инстинкт охотника вел его туда, где было больше всего дичи. К счастью для него, он не представлял себе отчетливо эту дичь, иначе муки Тантала довели бы его до сумасшествия. Девушки были где-то близко, они легко сбегали по бесчисленным темным лестницам, щебетали и пересмеивались в автобусах и трамваях, направлялись все туда же, в тот небольшой участок города, куда ехал и он, даже в те же самые здания. Они будут так близко от него, что, проходя, будут задевать его. Тарджису было бы легче (и он очень хорошо это понимал), если бы и он тоже, как эти девушки, гулял не один. Но знакомых у него было очень мало, друзей не было совсем, и, кроме того, он при всех обстоятельствах предпочитал охотиться один, пробираться один через слепящие джунгли, наедине со своей жаждой и своей мечтой.