Занятый такими мыслями, он все шел и шел по улицам, и казалось, субботнему вечеру не будет конца. Оставив позади сверкающий огнями Вест-Энд, Тарджис остановился у кофейного ларька, где, как всегда, несколько дураков спорили о каких-то пустяках, и заказал чашку кофе с двумя булочками. Кофе был дрянным, слишком сладким и почти холодным. Отвернувшись от прилавка, он увидел девушку, премилую малютку с большими черными глазами. Она улыбнулась в его сторону из-под красной шляпки, и он радостно улыбнулся в ответ, но тогда девушка отвела взгляд, и улыбка мгновенно исчезла с ее лица. Очевидно, она прежде улыбалась не ему: она смотрела на мужчину, стоявшего с ним рядом и заказавшего две чашки кофе. И с таким субъектом гуляют в субботу, такому улыбаются! Если ей такой нужен — на здоровье! Пренебрежительно фыркнув, Тарджис вышел на улицу и сел в первый попавшийся автобус, чтобы ехать в Кемден-Таун и вернуться на Натаниэл-стрит после совершенно испорченного вечера.
— Хорошо повеселились, дружок? — спросил размякший от пива мистер Пелумптон, когда Тарджис заглянул в заднюю комнату. — Молодец, так и надо! Пользуйтесь жизнью, пока молоды и пока вы можете ею пользоваться. В ваши годы я так и делал. Запомните, что я вам говорю, дружок… — Тут мистер Пелумптон хихикнул и потом закашлялся. — Да, я таки повеселился в молодости, никому не удалось помешать мне.
— Что это ты тут расхвастался? — спросила его жена, вынырнув неизвестно откуда.
— Я только говорю нашему другу, чтобы он веселился, пока молод, и что я его за это не осуждаю, потому что и я повеселился в свое время.
— Еще бы, ты был изрядный шалопай! — сказала миссис Пелумптон с невольной гордостью.
— О Господи! — хихикнул мистер Пелумптон. — Вы только послушайте ее! Да, да, дружок, я вас ничуть не осуждаю. Веселая старая суббота… Сколько их было в моей жизни… Я понимаю…
«И наверное, ничего у тебя не было, старый олух», — подумал Тарджис.
— Запомните только вот что, мой милый: надо знать меру. Все в меру, понимаете? Человек бывает молод только раз. Так веселитесь, если хочется, но знайте меру.
Тарджис неприязненно посмотрел на него.
— Покойной ночи, — бросил он мрачно и начал подниматься по холодной лестнице наверх, в свою комнату.
Однако довольно о субботе.
4
Воскресенье выдалось прекрасное: ни дождя, ни снега, ни слякоти. Но солнце светило скупо, и улицы Кемден-Тауна и Кентиш-Тауна были похожи на гулкие аспидно-серые туннели. Такими увидел их Тарджис, выйдя из дому, чтобы купить газету и папиросы. И, как всегда, они показались ему унылыми. Здесь и в будни незаметно большого оживления, но то, что происходит тут в будни, просто — цирковое представление, шумный праздник по сравнению с воскресной картиной. И в воскресенье Тарджис острее всего чувствовал свое одиночество.
Впрочем, справедливость требует сказать, что как раз в это воскресенье он получил и отклонил два предложения. Одно — от мистера Пелумптона, который решил, что ему следует побывать в Петикоут-лейн. «Так только, взглянуть, как идут дела», — пояснил он внушительным тоном делового человека. Потом несколько покровительственно спросил, не хочет ли Тарджис сопровождать его. Но тот поспешно отказался. Во-первых, он уже бывал в Петикоут-лейн, во-вторых, с него было совершенно достаточно общаться со стариком Пелумптоном на Натаниэл-стрит, и он не имел ни малейшего желания идти с ним в Уайтчепл только ради того, чтобы старик имел слушателя и мог выпить пива за его счет.
Второе приглашение исходило от жильца их квартиры, большевика Парка. Парк, брюнет еврейского типа, молчаливый и вежливый, работал в какой-то типографии и, по-видимому, в двух сменах, так что Тарджис почти с ним не встречался. Кроме того, Парк был убежденный коммунист, вечно пропадал на собраниях и конференциях, переписывался (судя по адресам на конвертах) с партийными товарищами в дальних странах и распространял какую-то литературу, которая Тарджису казалась ужасно скучной. Молодые люди недолюбливали друг друга, но Парк все еще надеялся обратить Тарджиса, потому что у того был вид пролетария с пробуждающимся классовым самосознанием. Отсюда и приглашение.
На этот раз Парк предложил Тарджису такую программу развлечений: посетить два-три собрания коммунистов, а затем насладиться кофе с пирожными в компании товарищей, в Стрэтфорде или Вест-Хэме. Тарджис отказался, — не без благодарности, ибо, хотя Парк ему и не особенно нравился, он питал к нему некоторое уважение. Не пошел он с ним оттого, что не представлял себе, о чем будет говорить с его товарищами. Может быть, истинной причиной было то, что он не рассчитывал на присутствие в этой компании девушек, настоящих хорошеньких девушек, а не остроглазых товарищей в юбках. Он не сказал этого Парку, он даже себе самому в этом не признавался. И когда Паркс наивной прямолинейностью людей его сорта обвинил его в том, что он трусливый раб буржуазии и сам в душе буржуа, Тарджис не стал оправдываться и только фыркнул угрюмо и насмешливо.
До обеда он развлекался чтением газеты. После обеда вышел прогуляться, и прогулка заключалась главным образом в рейсах на автобусе стоимостью в одно пенни. В конце концов его высадили, как высадили до него несколько тысяч других людей, у Мраморной арки на углу Гайд-парка, где собираются воскресные ораторы. Тарджис не интересовался отвлеченными вопросами и никогда не давал себе труда вслушаться в доводы ораторов, а к самим ораторам питал искреннее презрение. Это было приятное, утешительное чувство, оно давало ему некоторое удовлетворение. Он считал этих людей гораздо глупее себя, и это его ободряло. Кроме того, всякое скопление праздных людей привлекало его, ибо в толпе всегда могла оказаться какая-нибудь прелестная девушка, скучающая и одинокая, и могло вдруг случиться, что она ответит улыбкой на его улыбку.
Он переходил от оратора к оратору, увлекаемый толпой, которая в большинстве своем состояла из таких же молодых людей, как он, распираемых приятным чувством собственного превосходства. Среди них попадались, однако, и люди иного сорта, азартные любители дискуссий, религиозные и политические фанатики. В одном месте какой-то старый чудак в позеленевшем сюртуке размахивал большим плакатом и выкрикивал что-то высокой певучей скороговоркой, в которой из шести слов можно было разобрать только одно. Этот, в отличие от всех прочих, превозносил стенографию, ставя ее выше всего на свете. Тарджис минуты две глазел на него, решил, что он сумасшедший, и двинулся дальше. Рядом на митинге, весьма многолюдном, обсуждались политические вопросы, и первые же слова, которые услышал Тарджис: «Ну, а что вы скажете, друзья мои, о России, где ваш социализм осуществлен на практике?» — обратили его в бегство. Он подошел к небольшой кучке людей, обступивших молодого человека с растрепанной бородкой и выпученными глазами, игравшего на фисгармонии. Все монотонно тянули гимны, и на Тарджиса никто не обратил внимания. Немного дальше происходила типичная для этого угла Гайд-парка сложная и запутанная дискуссия. Дискуссия была в полном разгаре, и слушатели по-своему, иронически, наслаждались ею. До Тарджиса, стоявшего позади всех, доносился только голос самого оратора, молодого человека в очках, с длинными желтыми волосами, который все время вопил, перебивая других:
— Одну минуту, мой друг, одну минуточку! Позвольте мне сказать… Да, да, знаю, но погодите одну минутку. Мне задали вопрос, считаю ли я такого человека безумцем. Так вот… Одну минуточку!..
Тарджис и здесь постоял немного. В толпе он заметил двух-трех миленьких девушек, но все они были с подругами или кавалерами. Нет, ничего не выйдет. Придется искать себе спутника.
Проповедника справа осаждала вопросами какая-то женщина, очень похожая на миссис Пелумптон. Этот проповедник был пожилой человек в старомодном черном сюртуке. Он потрясал Библией перед самым носом женщины. «И как же я поступаю? — выкрикивал он, сверкая глазами. — Я, как всегда, обращаюсь к великой книге. Да, я нахожу ответ на это в библейском тексте…» Тарджис так и не узнал, в каком именно, потому что слова проповедника заглушил неистовый рев его соседа, неряшливого человечка с широким приплюснутым носом и резиновыми губами, наружность которого являла собой препротивный компромисс между Хокстоном и Маньчжурией. «Каков же высочайший идеал всего мира, друзья мои? — вопил он в ораторском азарте, напоминая взмыленную лошадь. — Сейчас я вам скажу. Величайший идеал всего мира — это Человек… Человек». Он ударил себя в грудь. Тарджису этот субъект совсем не понравился. Не понравились и девицы Армии спасения, которые вели агитацию на другом тротуаре. Все они такие прыщавые! Должно быть, они всегда едят только то, что расстраивает пищеварение.
Подальше ораторствовал худой, как скелет, обтрепанный малый. Тарджис уже слышал его раньше и постоял здесь только до тех пор, пока не убедился, что оратор оседлал своего любимого конька.
— Но где же впервые зародился коммунизм, товарищи? — спрашивал оратор. — Не в России, вовсе нет. И не в Англии — о нет! И не во Франции… В Греции, товарищи, в Древней Греции, где один человек, по имени Платон, написал книгу «Республика». Платон и был первый коммунист.
Тарджис пошел дальше, едва удостоив взглядом самую маленькую группу, которую никто не замечал. Она состояла из трех человек: двух бородатых мужчин без шапок и увядшей женщины. Эти трое стояли плечо к плечу и, видимо, молились. На них никто не обращал внимания, кроме пьяненького, помятого жизнью старика актера (его тоже Тарджис знал уже давно), ожидавшего, когда они кончат, чтобы занять их место. Для чего эти люди приходят сюда? Кто они? Чем они занимаются у себя дома? Тарджис снова пришел к выводу, что все они — помешанные, но сегодня эта мысль не вызвала в нем приятного сознания собственного превосходства. Она его угнетала. А что, если и он тоже вот так свихнется?
Тут из толпы справа донеслись взрывы хохота, и Тарджис увидел возвышавшуюся над нею и также знакомую ему фигуру атеиста. Вот еще тоже номер! Жирный, глаза косые, блестя