Но, присмотревшись ближе к мистеру Дэрсингему, легко было заметить, что он только несовершенное подобие, так сказать, черновой набросок коммерсантов этого типа. Холодно-испытующий взгляд, точеный нос, строго сжатые губы, властный подбородок — вот чего недоставало мистеру Дэрсингему. Вместо этого судьба дала ему заурядную наружность среднего англичанина, не очень красивого, но и не урода, не слишком мужественного, но и не слишком слабого. Мистер Дэрсингем был мужчина лет сорока, высокий, довольно хорошо сложенный, но уже немного грузный. Волосы его, которые с некоторых пор начали быстро редеть, были светло-каштанового цвета, а глаза — голубые, и глаза эти не сверкали, не пронизывали, а просто взирали на мир с кроткой благожелательностью. Он сохранил коротко подстриженные усы на манер тех, какие выращивали у себя под носом поручики во времена мировой войны. Он был человек опрятный, здоровый и добрый, но немного рыхлый и недалекий. Компаньоном своего дяди в фирме «Твигг и Дэрсингем» он стал только после войны, во время которой он с быстро ослабевавшим энтузиазмом подвизался в одном из новых батальонов королевской пехоты. До войны он перепробовал множество занятий без особого успеха, но любил намекать, что война почти разрушила его будущее. А между тем, строго говоря, она, наоборот, помогла ему, ибо дядя никогда не взял бы его в компаньоны и не оставил бы ему в наследство свое предприятие, если бы не сочувствие к «уцелевшему герою войны». Родители Говарда Бромпорта в свое время хотели послать его учиться в Оксфордский или Кембриджский университет, но неожиданно разорились. А сын не слишком налегал на ученье, не выдержал экзамена на стипендию и вынужден был стать коммерсантом. Однако он продолжал тяготеть душой к университету и превратился в человека, терзаемого сожалением о неудавшейся университетской карьере. Таких у нас немало. Это не ученые и не замечательные люди, которым не дали выдвинуться, а просто люди, которых лишили возможности обзавестись полосатыми галстуками, спортивными куртками и кисетами для табака, украшенными гербом своего колледжа; одним словом, это — энтузиасты-первокурсники, из которых жизнь так и не вышибла глупость зеленых новичков. Это — люди, которые на всю жизнь остаются «бывшими воспитанниками» закрытой школы, «старыми товарищами». Дэрсингем был замечательный «старый товарищ». Он никогда не пропускал собраний своего выпуска, никогда не забывал обновить запас галстуков цветов своей школы. Дух закрытой школы сохранился в нем навсегда. Он старался всегда поступать «как благородный человек» (и это ему было не трудно, потому что он и в самом деле был человек порядочный и добрый, хотя и неумный), но делал он это не ради других, не ради себя, а во имя «старой школы». Собственно говоря, эта Уоррелская школа (одна из весьма второразрядных, безнадежно второразрядных, но типичнейших закрытых школ) не так уж стара, но она выпустила столько субъектов вроде Дэрсингема, что стала классической достопримечательностью Итона. Пожалуй, если сказать, что Дэрсингем — «старый уоррелец», это будет самой краткой, но исчерпывающей характеристикой, и сам он предпочел бы такую характеристику всякой другой.
Спортсмен он был довольно слабый и даже плохо разбирался в играх, но обожал долгие глубокомысленные беседы о спорте, во время которых с жестоким педантизмом обсуждались со всех сторон мельчайшие детали чьей-либо игры. Впрочем, он каждую субботу и воскресенье играл в гольф и немножко в теннис, и когда команде «Шарлатанов» бывал нужен боулер для игры в крикет, Дэрсингем играл с ними (один месяц в году он, изменив галстуку цветов Уоррелской школы, носил галстук Шарлатана). Он выкуривал за день очень много папирос «Саиб», пил не больше, чем позволяли здоровье и приличия, обожал детективные романы и приключения, смешные анекдоты, бойкие плясовые мотивы, музыкальные комедии, веселые, шумные споры, когда спорящие согласны во всем, кроме вопросов, которые никого особенно не интересуют. Он был равнодушен к литературе, искусству и музыке, терпеть не мог оригиналов и фанатиков всякого рода, а главное — иностранцев. Он осуждал всякую низость и жестокость (в тех случаях, когда способен был разглядеть то и другое), а также те идеи, которые издатели газет предлагали ему осуждать. У него было двое-трое близких друзей, множество знакомых, жена и двое детей, которых он не понимал, но искренне любил.
Просмотрев письма — в них ему большей частью предлагали купить всякие вещи, ненужные ему, — мистер Дэрсингем продолжал сидеть за столом, как бы в замешательстве потирая румяную щеку. Да он и в самом деле испытывал замешательство. Через несколько минут он придвинул к себе листок бумаги и старательно записал что-то. Изложив на бумаге то, что занимало его мысли, он уже как бы доказывал этим свои старания решить задачу. Минуту-другую он, хмурясь, перечитывал написанное, потом встрепенулся, придал лицу сурово-деловитое выражение, полез в карман за портсигаром, но вспомнил, что папирос нет, и позвонил в колокольчик.
Появилась мисс Мэтфилд, вернее — блокнот и карандаш, а при них мисс Мэтфилд.
— Извините, мисс Мэтфилд, — сказал мистер Дэрсингем с учтивостью подлинного уоррелца. — Я и забыл, что просил вас зайти ко мне. Но пожалуй, я сперва поговорю с мистером Смитом и мистером Гоусом, а потом уже продиктую вам кое-какие письма. Будьте добры позвать их ко мне, а вы… гм, может быть, вы пока будете продолжать свою работу?
— Слушаю, — сказала мисс Мэтфилд.
— Вот и отлично. — Мистер Дэрсингем никогда не знал, как ему держаться по отношению к мисс Мэтфилд, и вовсе не потому только, что она производила впечатление весьма грозной девицы. Мистеру Дэрсингему было известно, что ее отец — врач, да, не более как врач и в настоящее время работает где-то в провинции, в глуши. Но некогда мистер Мэтфилд играл в футбол в команде «эльзасцев».[1] А помыкать дочерью человека, который играл в команде «эльзасцев», словно самой обыкновенной грошовой машинисткой, как-то неудобно. Оттого-то мистер Дэрсингем и прибавил свое: «Вот и отлично», — оно означало, что ему известно все об ее отце и «эльзасцах».
— Присаживайтесь, — сказал он Смиту и Гоусу. — Наш разговор может затянуться… Одну минутку, я только проверю. Вы, Гоус, сколько получаете у нас? Двести плюс комиссионные, не так ли? А вы, Смит? Теперь три пятнадцать, так?
Обеспокоенный мистер Смит подтвердил, что это верно. Он давно видел, что надвигается, думал об этом уже много дней и кошмарных ночей.
— А мои доходы каковы? — Мистер Дэрсингем засмеялся отрывисто и смущенно. — Вам, Смит, это довольно хорошо известно, а вы, Гоус, легко можете сами сообразить. В последнее время я не заработал ровно ничего, ни единого фунта. Только оплачивал расходы, вот и все.
— Э-э… — мрачно прогудел мистер Гоус.
— Минутку… не думайте, что я хочу этим сказать, будто вы, друзья, не стоите того, что получаете. Об этом и речи нет. Но мы должны во всем разобраться, понимаете? Выяснить положение. Между нами говоря, не будь у моей жены небольшого состояния, я бы не продержался до сих пор. Стоит только взглянуть на цифры — и вы сами в этом убедитесь.
Тут мистер Дэрсингем сделал передышку, достаточно долгую, чтобы дать возможность мистеру Гоусу описать положение дел на фабриках и в оптовой мебельной торговле. Так как мы уже все это от него слышали, то повторять не будем. Достаточно сказать, что содержание его речи сводилось к следующему: «Где цена бывает подходящая — там товар никудышный, а если товар хорош — цена немыслимая», — причем тему эту мистер Гоус разрабатывал со множеством вариаций в минорном ключе. И чем-то вроде второй темы, все время повторявшейся, являлось напоминание, что он, Гоус, тридцать лет работает в этой отрасли. Все это мистер Дэрсингем и мистер Смит выслушали с унылым вниманием.
— Да, да, — сказал наконец мистер Дэрсингем, просматривая свои заметки, — надо будет вникнуть во все. Мы покупаем дерево у тех же фирм, с которыми были связаны при жизни дяди, и у некоторых из них — даже на более выгодных условиях, чем тогда. Верно я говорю, Смит?
— Но теперь конкурентов больше, гораздо больше, — удрученно возразил Гоус. — Конкуренция все растет да растет, в этом вся беда. Чтобы добыть заказы, некоторые снизили цены вот до чего. — Он выставил вперед большой палец с весьма грязным ногтем. — Товар отдают почти даром: только бери, а заплатишь, когда сможешь… Иностранцы, — добавил он мрачно, — вот кто нас губит! Мчатся сюда как угорелые и привозят черт знает сколько товару. Вчера утром прихожу к Никмену, а от него уже выходит один такой тип, шествует победителем, как будто только что обскакал дюжину призовых лошадей. Немец. По-английски говорит не хуже нас с вами, одет с иголочки, но сразу видно, что немец. И недаром сияет: будьте уверены, у него уже полон карман заказов. Спрашивается, на кой черт было воевать, если после этой войны немцы являются к нам и утаскивают у нас заказы прямо из-под носа? Эх! Просто зло берет, — тридцать лет работаешь в этом деле, изо дня в день обиваешь пороги и две трети года сидишь без работы, без единого заказа, а тут являются иностранцы в мехах и вырывают у тебя кусок изо рта. Да, вот что они делают.
— Совершенно верно, Гоус, — воскликнул мистер Дэрсингем. — Не могу с вами не согласиться. Правда, никто нам не мешает точно так же сбывать наш товар в Германии, и мы это делали некоторое время. Но похоже на то, что конкурировать с ними мы не можем. Это первое, о чем я хотел поговорить с вами. Мы тоже попробуем снизить цены. Это — единственный выход. А сделать так можно только при одном условии. И я уверен, что оба вы со мной согласитесь, особенно вы, Смит. Надо сократить расходы. Наши… гм… как это называется… накладные расходы слишком велики.
Найдя нужное выражение «накладные расходы», вызывавшее мысль о крупных предприятиях, о ловких людях, наживающих состояния в сорокаэтажных небоскребах, мистер Дэрсингем с радостью уцепился за него. Это была спасительная доска в безбрежном океане затруднений и неразрешимых вопросов, куда он внезапно был брошен.