Он вышел, чтобы купить десяток самых дешевых, потом решил пойти почитать объявления и записать, где требуются служащие, а может быть, и заглянуть на биржу труда. Был один из тех неприятных дней, когда погода беспрестанно меняется: то выглянет на минутку солнце, то надвинутся тучи и подует резкий восточный ветер. Совсем невесело слоняться в такой день с двумя пенсами в кармане, без работы, без надежд на будущее, опасаясь возможной встречи со страшным мистером Голспи, а может быть, и с полицией. Очнувшись перед биржей труда, он пожалел, что пришел сюда, потому что при виде биржи почувствовал себя еще более несчастным. Он ненавидел биржи труда.
Обедал он поздно, а когда обед кончился и миссис Пелумптон занялась стиркой и уборкой с той бешеной энергией, какую она всегда развивала по субботам, вернулся домой из соседнего трактира мистер Пелумптон и с видом оракула разглагольствовал целый час. На этот раз Тарджису сбежать было нельзя, потому что он уже начинал чувствовать себя здесь нахлебником, которого держат из милости. Кроме того, когда у тебя в кармане два пенса, а на улице дует восточный ветер, лучше сидеть здесь, чем в другом месте. Все это, вероятно, было ясно и мистеру Пелумптону, так как он не сводил с Тарджиса мутных глаз и все бубнил, бубнил: то знакомил его с тайнами своего «дела», то давал нелепейшие «добрые советы». Это было ужасно. Тарджис сидел, слушал и ненавидел этого скучного, надоедливого старика.
— Да, понимаю, мистер Пелумптон, — с мрачной вежливостью поддакивал он ему время от времени. А мысленно добавлял: «Лучше бы ты, старый дурак, хорошенько вымыл и причесал свои бакенбарды». Но от этого ему не становилось легче.
Около половины четвертого поток красноречия мистера Пелумптона неожиданно иссяк, так как у входной двери кто-то позвонил. Миссис Пелумптон, тотчас появившись неизвестно откуда, крикнула:
— Па, поди взгляни, кто там. Это, должно быть, Магги. — И, стоя в напряженной позе, с поднятыми бровями и открытым ртом, ожидала, пока ее супруг, волоча ноги, шел через комнату и затем через переднюю.
— Да, да, здесь, — донесся оттуда его голос. — Войдите. Одну минутку. — И он зашаркал обратно в комнату, так раздражающе медленно, что жена его с явным нетерпением начала вращать глазами.
— Ну что, это миссис Фостер? — крикнула она в дверь.
— Нет, это не миссис Фостер, — ответил ее муж с достоинством и посмотрел на Тарджиса. — Это молодая леди из вашей конторы, которую послали к вам с поручением.
— Пройдите с нею в гостиную, — сказала миссис Пелумптон вдогонку Тарджису.
Это оказалась юная Поппи Селлерс, и Тарджис проводил ее в гостиную. Необычность положения усугублялась тем, что свидание происходило в комнате, где он почти никогда не бывал. Гостиной пользовались лишь в особо торжественных случаях, а по крайней мере триста шестьдесят дней в году она стояла пустая, таинственная, закутанная в чехлы, точно в саван. За вылинявшими кружевными занавесками здесь приютились некоторые наиболее удачные покупки мистера Пелумптона — механическое пианино и экран из складчатого шелка, два кресла с очень лоснившимися сиденьями, коврик из половины медвежьей шкуры, несколько книг в стеклянном шкафчике, десятки бабочек в другом шкафчике, две картины, писанные маслом, прекрасная коллекция раковин, стеклянные пресс-папье, шерстяные коврики, мраморные пепельницы, сувениры всех курортов юго-восточного побережья. С портрета, висевшего над камином между двух высоких зеркал, на которых были нарисованы аисты, с кротким изумлением смотрел вниз отец миссис Пелумптон, так сильно увеличенный, что с первого взгляда его можно было принять за грандиозную панораму Альп. В этой комнате была совсем другая атмосфера, чем в остальных. Сюда не проникал кухонный чад, здесь было прохладно, пахло нежилым помещением, немножко лаком и шерстью. Отверстие камина закрывал большой бумажный веер, и, как только в комнату вошли люди, по складкам веера разбежалась кучка каких-то потревоженных пятнышек, и этот легкий шорох и движение спугнули тишину.
— Я принесла ваши деньги, — начала Поппи, вынимая конверт из своей ярко-красной сумочки. Она сегодня была одета очень элегантно: пальто в белую и черную клетку, шляпа почти такого же цвета, как сумочка, желтый шарфик с белыми крапинками, темные шелковые чулки и черные блестящие туфельки. На этот раз туалет уже не в японском, а скорее во французском стиле. Она была очень эффектна в этой гостиной, на фоне одного из плюшевых кресел. — Да, вот они, — продолжала Поппи, протягивая Тарджису конверт. — Мистер Смит спросил, не отнесет ли их кто-нибудь из нас, и я сказала, что отнесу, потому что у меня здесь неподалеку, на Бартоломи-роуд, живет кузина, и я иной раз бываю у нее. Вот я и вызвалась отнести вам деньги, потому что мне этот район знаком. Правда, живу я далеко отсюда, но я сегодня ничем особенно не занята.
Все это она отбарабанила очень быстро, как затверженный урок, который много раз повторяла дорогой.
— Очень вам благодарен, — сказал Тарджис. После недавних событий у него усиленно работало воображение. И сейчас он думал: «Вот Поппи Селлерс принесла мне деньги — совсем так же, как я в тот первый вечер принес деньги Лине Голспи. У нее тоже, как тогда у меня, объяснение придумано заранее». Эта мысль не сразу вывела его из угнетенного состояния, но, несомненно, способствовала тому, что он на добрых несколько дюймов вырос в собственных глазах. К тому же девушка так мило принарядилась и казалась прямо-таки хорошенькой.
— Вы нездоровы? — спросила Поппи, очень внимательно глядя ему в лицо.
— Да, чувствую себя не блестяще, — признался Тарджис. — Я в последнее время немного раскис. Ничего серьезного. Нервы. У меня, знаете ли, нервная система очень расшатана.
— Вы такой бледный. И на носу у вас какой-то шрам… — Она рассматривала его лицо с тем отвлеченным интересом, с каким женщины имеют привычку разглядывать вас иной раз, как будто ваше лицо — какая-нибудь картина или фарфоровая безделушка, которую вы им показываете. Затем с многозначительным видом покачала головой. — Мне кажется, с вами что-то случилось. Скажите, — спросила она с жадным любопытством, — ведь, правда, случилось? Вы не будете больше работать в конторе?
Тарджис с грустью подтвердил, что не будет.
— А я все ломала, ломала себе голову, — продолжала Поппи с возрастающим волнением. — Сегодня утром, когда мы увидели, что вас нет, мистер Смит сказал, что вы, верно, заболели и что это его ничуть не удивляет. И я тоже так думала. А мисс Мэтфилд ничего не говорила, и мне показалось, что она какая-то странная, как будто ей что-то известно. И я уверена, что известно, только не знаю, что именно. Она ведь со мной мало разговаривает и держится немножко недотрогой, хотя она милая, право, милая. Ей многое известно, и, по-моему, в последнее время с ней тоже творится что-то неладное. Да, так вот, мы поговорили о вас, а потом пришел мистер Голспи и говорил с мистером Дэрсингемом, они позвали мистера Смита, и тот скоро вернулся. Он немного подождал, потом с таким видом, как будто ничего не случилось, объявил, что вы больше в контору не придете. Я все время догадывалась, что тут что-то кроется. И не понимаю, когда же они вас предупредили? Вчера вы ведь еще ничего не знали, правда? Конечно, это не мое дело, — добавила она с ноткой грусти, — но мне странно. И очень жаль…
— Вам жаль, что я не буду работать в конторе?
— Да. — Она сжала губы, кивнула и посмотрела ему прямо в глаза. — Пусть себе говорят что хотят, а мне жаль.
— И мне тоже, но что же делать. Со мной случилась неприятность. — Голос его немного дрожал, потому что ему в эту минуту стало очень жаль себя.
Поппи не отрываясь смотрела ему в лицо. Глаза у нее потемнели, округлились.
— Так вы… что-нибудь натворили?
Он утвердительно наклонил голову. В этом жесте и всей его позе была некоторая мрачная таинственность.
— Конечно, если вам не хочется, вы не должны мне ничего рассказывать, — поспешно сказала Поппи. — Но может быть, вам хочется? Видите ли… Я не потому спросила, что люблю совать нос в чужие дела, я… вправду, вправду хотела бы знать… потому что, по-моему, это нечестно выгонять вас ни с того ни с сего, я так им и сказала сегодня. Вы всегда усердно работали и знаете дело очень хорошо. Ведь верно? Вы и мне много помогали — и пускай все это знают, мне не стыдно. Я им так прямо все и выложила. Я за вас заступилась. Пусть говорят обо мне что хотят, а я буду стоять горой за своих друзей и за всех, кто мне нравится. — Она понизила голос: — Вы ничего не… взяли? Нет?
— Вы хотите сказать — не прикарманил ли я какие-нибудь деньги?
— Да, — ответила Поппи, опустив глаза и рассматривая свою сумочку.
— Ну конечно, нет! Ничего подобного. То, что я сделал, не имеет никакого отношения к «Твиггу и Дэрсингему». Это — совсем… совсем другое…
— Ага! — Поппи провела пальцем по сумочке вверх и вниз.
С минуту оба молчали. Пока холодная гостиная ждала, чтобы кто-нибудь из них заговорил, сквозь закрытые ставни в нее проникали с улицы все звуки субботнего дня, но слабые, заглушенные. Отец миссис Пелумптон с кротким удивлением взирал на молчавшую пару. Эта комната обостряла в душе Тарджиса чувство безнадежности. Он посмотрел на девушку и безотчетно почувствовал в ней, хотя и притихшей сейчас, что-то чудесно живое, горячее, человеческое.
— Ну, мне, пожалуй… — начала она, беря сумочку в одну руку и зашевелившись в кресле.
— Погодите, я расскажу вам все, — сказал он быстро.
— Если вам не хочется, тогда не надо, право…
Но ему хотелось. Он рассказал ей почти всю историю в том виде, в каком она ему представлялась сейчас. А сейчас она представлялась ему уже не совсем такой, как прошлой ночью, когда он воротился домой в унизительном отчаянии. Она приобрела романтическую окраску, и эта история бедного, добродетельного, влюбленного юноши и богатой злой сирены напоминала изрядное множество кинофильмов, которыми в свое время восторгались оба — и рассказчик и его слушательница. Поппи слушала как зачарованная, время от времени разражаясь каким-нибудь восклицанием, и глаза у нее от изумления стали совсем круглые.