— Ах, Говард, не говори глупостей!
— Нет, это не глупости. Видит Бог, я хотел бы, чтобы это были глупости. Ты слышала, как я просил Пирсона похлопотать насчет места? Ты, наверное, думала, что я дурачусь, да? Что это остроумная шутка?
— Остроумного я в ней ничего не вижу, но ты, кажется, воображал, что это так. Если хочешь знать, мне весь этот разговор показался довольно нелепым.
— А между тем я не шутил, Понго, — сказал он спокойно. — Я говорил вполне серьезно. Слушай. Мы совершенно разорены — я имею в виду фирму «Твигг и Дэрсингем», — мы окончательно прогорели.
— Говард, этого не может быть!
— Да, это правда. Из-за этого я задержался сегодня в конторе. А выпил я только потому, что совсем выдохся и чувствовал, что ни на что не гожусь. Мне очень жаль, что это заметили, но у меня сегодня был адский день. Голспи удрал и оставил нас…
— Но ведь ты еще на днях мне говорил, что даже если Голспи уйдет, вы от этого не пострадаете, что ты все устроишь так, чтобы можно было обойтись без него?
— Да, но этот гнусный скот меня погубил…
— Каким же образом? Не понимаю, Говард, неужели все это так страшно, как ты говоришь? Ведь фирма будет существовать, да?
Он покачал головой, по-прежнему не глядя на жену. Он был похож на большого ребенка. Она невольно наклонилась к нему.
— Расскажи мне, что случилось. Отчего ты сразу не сказал? Прости, что я тебя побранила. Я ведь не подозревала, что тут что-нибудь серьезное… Ну, говори же скорее!
Он рассказал ей всю злополучную историю.
— Неужели же этот мерзавец уехал и вы ничего, ничего не можете сделать? Смешно, право! Почему не сообщить полиции? Ведь это то же самое, что кража со взломом или мошенничество. Да, именно мошенничество. Я знала, все время чувствовала, что этот человек принесет нам несчастье! После того вечера, когда он был у нас и эта противная кокетка, его дочь, вывела меня из себя, он нас возненавидел. Я всегда чувствовала, что он тебя ненавидит. Разве я тебе не говорила, что надо от него избавиться? Ах, Говард, как глупо ты вел себя! Я больше никогда не поверю, что ты деловой человек. Ты всегда твердил мне, что я в этих вещах ничего не смыслю, но зато в людях я разбираюсь лучше тебя — а это главное. Но что же теперь будет с нами?
— Не знаю, — жалобно пробормотал мистер Дэрсингем и принялся разъяснять жене положение дел. Слушая его, она вдруг почувствовала, что окружавшие их четыре стены, стол, стулья, буфет — все, что она видела, уже больше не надежные, стойкие предметы, вросшие в их спокойное и безопасное существование, а вещи хрупкие, как стекло, неустойчивые, зыбкие, как вода. Ее воображение не остановилось на этом. Оно обежало всю квартиру, гостиную, кухню внизу, детскую, спальни и не нашло нигде ничего реального, кроме двух детей, спавших наверху, и нескольких личных вещей, давно переставших быть только вещами.
Теперь она с ужасом поняла, что нечто нелепое и невероятное, случившееся где-то далеко, на какой-то улице Ангела, может изменить всю жизнь. Их жизнь здесь, в Баркфилд-Гарденс, не только жизнь интимная, личная, но и все остальное, уборки, и стряпня, и закупки, и визиты, все — лишь слабый огонек свечи: подует ветер неизвестно откуда — и нет огонька. Она поняла, что так живут миллионы людей. Это была минута откровения.
— Что же мы будем делать? — повторила она.
— Не знаю еще, — ответил мистер Дэрсингем вяло. — Дай срок. Я не успел еще ни о чем подумать. Это свалилось на меня, как тонна кирпича, будь оно проклято! Боже, как я устал!
Беспомощность была написана на его лице, беспомощность звучала в голосе. Мозг миссис Дэрсингем начал бешено работать, и после месяцев — нет, не месяцев, а лет застоя, бездействия, притворства, праздных мечтаний, смутной неудовлетворенности, результат был просто опьяняющий.
— Ты думаешь, что мистер Пирсон устроит тебе службу в колониях?
— Нет, я на это не надеюсь.
— Но почему же? Ты еще не попросил его как следует. Он не знает, что она тебе необходима… если только она тебе и в самом деле необходима. Я в этом не убеждена.
— Он не знает, что я об этом говорил серьезно. Но когда узнает, он запоет совсем другое, вот увидишь. Я это почувствовал сегодня в его ответах. Он очень мил, пока думает, что это шутка, — добавил мистер Дэрсингем с горечью, словно лишь сейчас поняв мир и людей. — Как только он увидит, что я не шучу, у него физиономия вытянется. Пирсон — славный малый, не спорю, но он считает меня богатым, преуспевающим коммерсантом, который ни в какой службе не нуждается. Вот в чем дело.
— Я непременно должна выпить чаю, — объявила вдруг миссис Дэрсингем. — Нам надо все обсудить, — все равно, если бы я и легла, я бы глаз не сомкнула до утра. А раз мы еще долго просидим, я должна выпить чаю. Схожу вниз и все приготовлю… Нет, я сама, ты оставайся здесь. И пожалуйста, Говард, постарайся что-нибудь придумать. Подсчитай, сколько денег нам останется, — словом, все сообрази.
Когда она возвратилась с чаем, мистер Дэрсингем еще сидел в той же позе — ворох платья, брошенный на кресло.
— Слушай, я вот что думаю… — начала она почти весело. Но, взглянув на унылую фигуру у камина, поставила поднос на стол, подошла к мужу и, стоя перед ним, положила ему руки на плечи, прижала его к спинке кресла и долго смотрела на него.
— Ты меня любишь? — спросила она.
Мистера Дэрсингема такие вопросы всегда ставили в затруднительное положение, но сейчас он не отмахнулся от них с обычным мужским нетерпением или иронической снисходительностью.
— Люблю, разумеется, — сказал он, стыдливо понижая голос. — Но мне кажется, сейчас не время говорить об этом.
— Почему?
— Видишь ли… я сделал тебя несчастной. Я вел себя как дурак. Да, я признаю, что был глуп. Но я никогда не имел склонности к коммерции, ты это знала, верно ведь? Если бы не проклятая война, я бы никогда не занялся ею. Это не для меня. Я, в сущности, всегда презирал и улицу Ангела, и эти вонючие мебельные фабрики и мастерские, и все остальное. Я делал, что мог, но душа у меня не лежала к этому. Я не оправдываю себя, не думай! Но честно говоря, любого на моем месте мог бы провести такой ловкий дьявол, как этот Голспи! Смит всю свою жизнь прослужил в Сити, а у него тоже не было ни малейшего подозрения. Он еще меньше меня ожидал этого. А один человек, с которым я говорил в клубе, сказал, что он никогда еще не слыхивал о таком жульничестве и что меня никак нельзя винить. Но так оно есть. Огорчает меня то, что пропала часть и твоих денег. Прости меня, Понго, что я так плохо ими распорядился.
— Ну у меня еще кое-что осталось.
— Не много, — возразил он уныло. — Должно быть, тысяча с лишним. Нет, даже и того не наберется.
— Что ж, и это деньги. Это даже очень много. И теперь у тебя большой деловой опыт. Наконец, помнишь, что сказал дядя Фил?.. Погоди, я только налью чаю, тебе непременно надо выпить чашечку.
Она совсем не казалась удрученной. Да она и в самом деле не была удручена. Она знала, что через несколько недель может оказаться нищей, она в этот вечер узнала и поняла многое. Но сейчас можно было подумать, что выслушанные ею вести — не дурные, а хорошие вести. В противоположность мужу, от которого словно осталась только половина прежнего человека, какой-то равнодушный автомат, она чувствовала, что силы ее удвоились. Вспыхнули огни рампы, взвился занавес, и она сразу стала участницей происходившей драмы. Но нет, это было еще не все. Она не играла больше где-то в глубине сцены, на заднем плане. То, что пришибло ее мужа, для нее было как бы вызовом, подзадорившим ее. И что-то опьяняющее было в решении принять этот вызов. Все внезапно стало для нее отчетливо реальным, все приводило в приятное возбуждение. Десятки планов роились в ее голове, — некоторые из них родились уже давно, в те праздные часы, когда она строила воздушные замки, и теперь она торопливо излагала их, а муж слушал, то качал головой, то с надеждой смотрел ей в лицо.
— Мы, конечно, как можно скорее уступим кому-нибудь эту квартиру и, несомненно, получим за нее приличные деньги, — подумай, сколько мы истратили на отделку! А потом, я уверена, мама согласится взять к себе детей на месяц-другой…
4
Да, мистер Смит поехал прямо домой. Ему и в голову не пришло пойти послушать хоть конец симфонии. Он покончил теперь с Брамсом и Ко надолго, быть может, навсегда. Ожидая трамвая, он вспомнил снова ту мелодию — та-там-та-та-там-там, но сейчас она казалась чем-то далеким, далеким, словно какое-нибудь празднество в Австралии. Он простился с этой мелодией. Пока трамвай громыхал и кряхтел, поднимаясь по Сити-роуд, мистер Смит прощался со многим.
Он был в каком-то странном состоянии. Он не поел в обычный час, и желудок его был пуст. У него кололо в боку, и, конечно, он был потрясен неожиданными дурными вестями. Столько лет он тихо, осторожно, опасливо ходил в мире, ожидая, что каждую минуту может случиться самое худшее. И это худшее случилось. Он мог бы с удовлетворением сказать самому себе: «Ну, что я тебе говорил?» Удар как будто не должен был бы оказаться для него неожиданным, но все это было не так просто. Он никогда не думал, что таким образом будет выброшен на улицу. Он предвидел опасности со всех сторон, а этот удар пришел с совсем неожиданной стороны. И чем больше он об этом думал, тем больше злился. Злился не на мистера Дэрсингема, даже не на Голспи, а на весь мир, на самый порядок вещей.
Человек год за годом создает себе положение, и наконец у него есть прочное место, свой собственный мирок, в котором цифры слушаются его беспрекословно, а счетные книги открывают ему свои тайны, и служащие в банке говорят ему: «Доброе утро, мистер Смит», — и жизнь у него уютная и разумная. Потом вдруг, откуда ни возьмись, является какой-то проходимец и, перелистав торговый справочник, выбирает случайно контору «Твигга и Дэрсингема», приходит на улицу Ангела, — и через какие-нибудь шесть месяцев опрокидывает все, словно карточный домик, не зная и не желая ничего знать о каком-то Смите… А Смит бессилен, с ним никто не считается. Сидишь себе спокойно, кончаешь работу и вдруг — бац! Какое ему дело, что по Сити-роуд ходят трамваи, и кондуктора берут плату за проезд, и всем запрещается курить или плевать в вагоне под угрозой штрафа? Что пользы ему от Сити-роуд, от того, что ее освещают фонарями, и открывают магазины, и посылают полисменов, чтобы они ходили взад и вперед? К чему платить налоги, и бриться, и менять воротнички, и ходить к врачам и дантистам, и читать газеты, и голосовать,