Часов в одиннадцать она наконец встала, отряхнула джинсы от травы и швырнула мелкий камушек в окно Кейт.
Пришлось кинуть еще три, прежде чем Кейт высунула голову.
– Талли!
Она нырнула обратно в комнату, захлопнула окно и меньше чем через минуту появилась из-за угла – в ночнушке с «Бионической женщиной»[49], все тех же огромных очках в черной оправе, с зубной пластинкой во рту. Распахнув объятия, она бросилась к Талли.
Когда Кейт прижала ее к себе, Талли впервые за много дней почувствовала себя в безопасности.
– Я так скучала, – сказала Кейт, обнимая ее еще крепче.
Талли промолчала. Попытайся она ответить, точно бы расплакалась. Интересно, Кейт хотя бы представляет, насколько эта дружба важна для нее?
– Я велики достала, – сказала она, глядя в сторону, чтобы Кейт не заметила предательского блеска в ее глазах.
– Класс.
Через несколько минут они уже мчались вниз по Саммер-Хиллу, ловя ветер раскинутыми в стороны руками. У подножия холма они бросили велосипеды под деревьями и пошли по длинной извитой тропинке к берегу реки. Деревья вокруг перешептывались под вздохи ветра, и время от времени с какой-нибудь ветки падал лист – ранняя примета грядущей осени.
Кейт плюхнулась на землю на их старом месте, прислонилась спиной к мшистому стволу поваленного дерева, вытянула ноги в траве, которая за время их отсутствия успела заметно подрасти.
Талли ощутила внезапный приступ ностальгии. Сколько же времени они провели здесь летом 74-го, сплетая свои отдельные одинокие жизни в прочный спасительный трос дружбы. Она улеглась подле Кейт, придвинулась так близко, что их плечи соприкасались. После всего, что случилось за последние дни, Талли важно было чувствовать, что ее лучшая подруга наконец рядом. Она поставила радиоприемник в траву и покрутила ручку громкости.
– Адская комариная неделя в этот раз была даже адовее обычного, – пожаловалась Кейт. – Зато получилось уговорить Шона сожрать слизня. Меня лишили карманных денег на неделю, но оно того стоило. – Она хихикнула. – Ты бы видела его лицо, когда я начала ржать. А тетя Джорджия пыталась поговорить со мной о контрацепции. Прикинь? Сказала, что мне надо…
– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? – Слова сорвались с языка, прежде чем Талли успела их остановить, просыпались, точно драже из банки.
Поерзав в траве, Кейт повернулась на бок и уставилась на Талли:
– Ты же всегда просишь все тебе рассказывать про поездку.
– Ну да. Просто неделя вышла хреновая.
– Тебя что, уволили?
– Ты так себе представляешь хреновую неделю? Хотела бы я хоть денек пожить твоей идеальной жизнью.
Нахмурившись, Кейт отодвинулась от нее.
– Ты злишься на меня или что?
– Не на тебя, – вздохнула Талли. – Ты моя лучшая подруга.
– А на кого тогда?
– На Дымку. На бабушку. На Господа. Подчеркните нужное. – Она сделала глубокий вдох. – Бабушка умерла, пока вас не было.
– Ох, Талли.
Вот наконец-то то, чего она ждала всю неделю. Человек, который ее по-настоящему любит и по-настоящему жалеет. На глаза навернулись слезы и тут же заструились по щекам. Она ловила ртом воздух, отчаянные, судорожные рыдания сотрясали тело, мешая как следует вдохнуть, а Кейт все это время обнимала ее, не говоря ни слова, позволяя выплакаться.
Когда слез не осталось, Талли слабо улыбнулась.
– Спасибо, что не стала говорить «мне очень жаль».
– Но мне правда жаль.
– Знаю.
Талли прислонилась спиной к бревну и уставилась в ночное небо. Она хотела бы рассказать, как страшно ей было, как, несмотря на все одиночество, которого она натерпелась в жизни, только теперь она по-настоящему понимала, каково это – остаться совсем одной, но слова не шли, она не могла признаться в этом никому, даже Кейт. Мысли и страхи кажутся воздушными, бесформенными, пока не начнешь говорить о них вслух – стоит заключить их в плотные словесные оболочки, и они раздавят тебя своим весом.
Кейт некоторое время помолчала, затем спросила:
– И что теперь?
Талли вытерла глаза, затем сунула руку в карман и извлекла пачку сигарет. Щелкнула зажигалкой, затянулась, закашлялась. Она уже несколько лет не курила.
– Отправят в приемную семью. Но это ненадолго. Как только мне исполнится восемнадцать, смогу жить одна.
– Не будешь ты жить не пойми у кого, – яростно проговорила Кейт. – Я найду Дымку и заставлю ее поступить правильно.
Талли не ответила. Кейт очень хорошая, как ее не любить после такого, но она живет в параллельной реальности. А в реальности Талли мамы не выручают тебя из беды. Приходится самой себя выручать.
Главное – не принимать близко к сердцу.
И лучший способ этого добиться – окружить себя людьми и суматохой. Этому трюку она давно выучилась. Задержаться в Снохомише надолго у нее не выйдет. Скоро власти ее отыщут и отправят обратно в замечательную новую семью, полную беспризорных подростков и взрослых надзирателей на государственном пайке.
– Надо завтра пойти на вечеринку. Вот ту, про которую ты в последнем письме упоминала.
– К Карен, что ли? На дикую попойку в честь конца каникул?
– Именно.
Кейт нахмурилась.
– У меня мама ежа родит, если узнает, что я ходила на вечеринку с бухлом. Да и папа тоже.
– А мы им скажем, что ты у меня переночуешь, в доме напротив. Твоя мама поверит, что Дымка сподобилась явиться на денек-другой.
– Если меня поймают…
– Не поймают.
Талли видела, как нервничает Кейт, понимала, что надо одуматься, пока не поздно, отказаться от этой безрассудной, а может, и опасной затеи. Но остановить этот поезд была уже не в силах. Если она не сделает что-нибудь дерзкое прямо сейчас, точно провалится в липкую, густую черноту страха. Начнет думать о матери, которая столько раз бросала ее, о чужих людях, с которыми ей теперь придется жить, о бабушке, которой больше нет.
– Никто нас не поймает, зуб даю. – Она повернулась к Кейт: – Ты ведь мне доверяешь?
– Конечно, – нерешительно отозвалась Кейт.
– Отлично. Значит, идем на вечеринку.
– Дети, завтрак готов!
Кейт первой плюхнулась за стол.
Мама едва успела поставить перед ней блюдо с оладьями, как раздался стук в дверь.
Кейт подскочила:
– Я открою.
Она бросилась к двери и, распахнув ее, принялась изображать удивление.
– О господи, мама, это же Талли! Надо же, с ума сойти! Мы так давно не виделись.
Мама стояла у стола в своем красном велюровом халате на молнии, из-под которого выглядывали пушистые розовые шлепанцы.
– Привет, Талли, рада тебя видеть. Нам тебя не хватало в поездке, но что поделаешь, работа – дело важное.
Талли вся подалась вперед. Взглянула ей в лицо, хотела было что-то сказать, но лишь беззвучно приоткрыла рот и замерла, уставившись на маму Кейт.
– Что такое? – спросила миссис Маларки, подходя к ней. – Что-то случилось?
– Моя бабушка умерла, – едва слышно ответила Талли.
– Ой, моя милая… – Мама притянула Талли к себе, крепко сжала в объятиях и долго не отпускала. Затем, отстранившись, приобняла ее за плечи и отвела к дивану в гостиной.
– Кейти, выключи плиту, – сказала она, даже не обернувшись.
Кейт, повернув ручку, вышла следом за ними и остановилась в арке, разделявшей кухню и гостиную. Талли и мама, похоже, забыли о ее существовании.
– Похороны мы пропустили? – ласково спросила мама, взяв Талли за руку.
Та кивнула.
– Все только и делали, что говорили «мне очень жаль». Как же меня теперь бесит эта фраза.
– Просто никто не знает толком, что говорить.
– И еще без конца твердили, мол, «она теперь в лучшем мире». Это меня особенно восхищает. Можно подумать, даже умереть приятней, чем жить со мной.
– А что твоя мама?
– Ну, не просто так она назвалась Дымкой. Рассеялась, будто и не было. – Талли взглянула на Кейт и быстро добавила: – То есть еще не совсем, она пока тут. Мы поживем в доме напротив.
– Разумеется, она тут, – сказала мама. – Она ведь понимает, что нужна тебе.
– Мам, можно я сегодня у них переночую? – спросила Кейт. Сердце у нее в груди колотилось так бешено, что, казалось, и маме должно быть слышно. Она изо всех сил старалась сделать честное лицо, но все равно была уверена, что соврать не выйдет – мама ее всегда насквозь видела.
Но в этот раз мама на нее даже не взглянула.
– Конечно. Вам, девочки, нужно сейчас держаться вместе. А ты, Талли Харт, помни вот что: ты у нас новая Джессика Сэвич[50]. Ты справишься. Я обещаю.
– Вы правда так думаете?
– Я не думаю, я знаю. У тебя редкий дар, Талли. И можешь быть уверена, бабушка присматривает за тобой с небес.
Кейт вдруг захотелось вклиниться в разговор, подойти и спросить, считает ли мама, что она, Кейт, тоже изменит мир. Сделав шаг вперед, она даже открыла рот, чтобы заговорить, но не успела подобрать слова – Талли ответила раньше:
– Вы будете мной гордиться, миссис М. Обещаю.
Кейт сникла. Она понятия не имела, что может сделать такого, чтобы мама гордилась ей, она ведь не Талли. И никакого редкого дара у нее нет.
Но даже если нет, маме-то разве не полагается думать, что есть? А она вместо этого угодила в гравитационное поле звезды по имени Талли. Как, впрочем, и все остальные.
– Мы обе станем журналистками, – сказала Кейт куда резче, чем собиралась. И, поймав на себе их удивленные взгляды, немедленно почувствовала себя круглой дурой. – Пойдемте есть, – сказала она, натянув на лицо улыбку. – Стынет же.
Плохая все-таки была идея с этой вечеринкой. Тупее не придумаешь – еще бы предложила пойти поиздеваться над Кэрри на выпускном[51].
Талли и сама это понимала, но сдать назад не могла. С самого дня похорон бабушки, когда Дымка выкинула на бис свой коронный номер, Талли чувствовала, как горе постепенно уступает место злости. Ярость хищным зверем металась у нее в крови, заряжая эмоциями, которые нельзя было ни сдержать, ни подавить. Она знала, что ведет себя неразумно, но сойти с намеченного курса не могла. Стоит на минуту замешкаться, и страх ее настигнет. К тому же дело уже наполовину сделано. Они уже сидят в спальне ее матери и по идее должны бы собираться.