Глава десятая
Талли бежала всю дорогу до автобусной остановки на 45-й улице.
– Сучка, – сказала она вполголоса, утирая слезы.
Когда подошел автобус, она заплатила за билет, забралась в салон и, пока искала, где сесть, успела еще дважды пробормотать «сучка».
Как Кейт могла ей такое сказать?
– Сучка, – снова повторила она, но вышло как-то жалко, беспомощно.
От автобусной остановки до Чеда было меньше двух кварталов. Она торопливо прошагала по тротуару к скромному, обшитому деревом домику в стиле крафтсман[69], постучала в дверь.
Он открыл почти сразу – прямо в заношенных серых спортивных штанах и футболке с «Роллинг Стоунз». Улыбнулся, будто ждал ее появления.
– Привет, Талли.
– Хочу с тобой в постель, – хрипло прошептала она, забираясь руками ему под футболку.
Не переставая целоваться, они ощупью добрались до маленькой спальни в дальней части дома. Талли ни на мгновение не отрывалась от него, не покидала его объятий, не прерывала поцелуя. Они не встречались глазами, Талли не смогла бы выдержать его взгляда, но это и не имело значения. Обнаженные, изголодавшиеся друг по другу, они рухнули на кровать.
Талли позволила себе и своей боли раствориться в блаженстве, которое рождали его руки и губы, а после, когда они лежали рядом, сплетясь телами, старалась ни о чем, кроме этого блаженства, не вспоминать.
– Хочешь поговорить об этом?
Она лежала, уставившись в гладкий скошенный потолок, знакомый ей не хуже ее собственных снов.
– Ты о чем?
– Ладно тебе прикидываться.
Она перевернулась на бок и, подперев ладонью голову, посмотрела на него.
Он нежно прикоснулся к ее щеке.
– Вы с Кейт поссорились из-за меня, а я прекрасно знаю, как ты дорожишь ее мнением.
Талли удивили его слова, хотя, пожалуй, удивляться было нечему. С тех самых пор, как они впервые переспали, она понемногу обнажала перед ним душу. Сперва это выходило случайно – пару раз она проболталась о чем-то после секса или за выпивкой, – а потом как-то пошло-поехало. С ним рядом, в его постели она чувствовала себя в безопасности, здесь ее никогда не осуждали, не порицали. Они были любовниками без любви, и от этого проще становилось говорить откровенно. Талли лишь теперь осознала, что каждый раз он внимательно слушал ее болтовню и складывал из открывшихся ему фрагментов ее подлинный образ. И эта мысль почему-то вдруг сгладила остроту ее одиночества; это, пожалуй, немного пугало, но вместе с тем и успокаивало.
– Она считает, что это неправильно.
– Но ведь так и есть, Талли. Мы с тобой оба это знаем.
– А мне плевать, – сердито отозвалась она, утирая слезы. – Моя лучшая подруга должна быть на моей стороне, что бы ни случилось.
На этих словах – этой клятве, которую они дали друг другу столько лет назад, – ее голос сорвался.
– Она права, Талли. Тебе стоит к ней прислушаться.
Уловив в его голосе что-то непривычное, едва заметный надлом, она посмотрела ему в глаза. Печаль, таившаяся в его взгляде, сбивала с толку.
– Зачем ты так?
– Я почти влюбился в тебя, Талли, и сам этому не рад. – Он с тоской улыбнулся. – Да ты не пугайся. Я же знаю, что ты в любовь не веришь.
Это была правда, и осознание этой правды тяжело опустилось на плечи Талли. Она вдруг почувствовала себя старухой.
– Может, когда-нибудь поверю.
Можно же хотя бы надеяться.
– Я на это рассчитываю. – И он нежно поцеловал ее в губы. – Так что насчет Кейт?
– Она со мной не разговаривает, мам. – Кейт откинулась на подушки, прислоненные к стене крохотной каморки, гордо именовавшейся «телефонной комнатой». Было воскресенье, ей пришлось почти час ждать своей очереди.
– Я знаю, мы только что говорили.
Ну разумеется, Талли умудрилась позвонить первой. Кейт сама не могла понять, почему это так ее взбесило. Она услышала, как мама на другом конце провода закуривает сигарету.
– И что она сказала?
– Что тебе не понравился ее парень.
– И все?
Нужно быть осторожной. Если мама узнает, сколько Чеду лет, у нее точно крышу снесет, а Талли решит, что Кейт нарочно настроила маму против нее, и вот тогда по-настоящему разозлится.
– А есть что-то еще?
– Нет, – поспешно отозвалась она. – Просто он совсем ей не подходит.
– А ты, надо думать, судишь с высоты своего богатого опыта?
– Она в прошлый раз даже на танцы не пошла, потому что он не захотел. Она с ним все радости студенческой жизни упускает.
– А ты правда думала, что Талли станет жить как все? Бог с тобой, Кейти. Она ведь такая… яркая. Амбициозная. Тебе, справедливости ради, капелька амбиций тоже бы не повредила.
Кейт закатила глаза. Вечно мама намекает – когда тонко, а когда и не очень, – что ей хорошо бы превратиться во вторую Талли.
– Сейчас не про мое будущее речь. Мам, сосредоточься.
– Я просто говорю…
– Да поняла я. Делать-то мне что? Она меня избегает. А я всего лишь пыталась быть ей хорошей подругой.
– Иногда работа хорошей подруги – просто промолчать.
– Мне что, стоять и смотреть, как она совершает ошибку?
– Иногда это единственный выход. Главное, потом быть рядом, помочь ей собрать себя заново. Талли такая выдающаяся личность – легко забыть, через что она прошла, как просто ее ранить.
– И как мне быть?
– Тебе решать. Я давно уже вышла из роли сверчка Джимини[70].
– То есть больше никаких речей о тяготах жизни? Вот радость-то. А я бы, между прочим, именно сейчас от речи не отказалась.
В трубке послышался шелест выдыхаемого дыма.
– Могу только сказать, что сегодня в час она будет в монтажной KVTS.
– Точно?
– Она сама сказала.
– Спасибо мам, люблю тебя.
– И я тебя люблю.
Кейт повесила трубку и, вернувшись в свою комнату, быстро оделась и накрасилась – макияж в основном состоял из замазывания консилером прыщей, которые повыскакивали у нее на лбу после ссоры с Талли.
До здания KVTS она добежала за рекордно короткое время, по дороге никто ее не остановил – в это время года студенты в основном сидели по домам, готовились к экзаменам. У входа она ненадолго замешкалась, мысленно готовясь к встрече с Талли, точно к сражению, затем шагнула внутрь.
Мама не ошиблась – Талли действительно была в редакции: скрючившись перед монитором, обрабатывала отснятые материалы и интервью. Услышав шаги Кейт, она подняла голову.
– Вы только взгляните, – сказала она, вставая, – инспектор полиции нравов пожаловал.
– Прости меня, – сказала Кейт.
В лице Талли вдруг что-то надломилось, будто она изо всех сил задерживала дыхание, а теперь наконец позволила себе глотнуть воздуха.
– Ты повела себя как настоящая сволочь.
– Зря я все это сказала. Просто… раньше мы друг от друга ничего не скрывали.
– Ну и сами дуры. – Талли тяжело сглотнула и попыталась улыбнуться. Не вышло.
– Ни за что на свете больше не хочу тебя ранить. Ты моя лучшая подруга. Прости меня.
– Поклянись, что это в первый и последний раз. Что больше мы никогда не поссоримся из-за мужика.
– Клянусь.
Кейт всю душу вложила в это обещание. Готова была язык себе степлером проколоть, если потребуется. Их дружба для нее важнее всех парней на свете. Парни приходят и уходят, а подруги остаются навсегда. Они обе это знали.
– Твоя очередь.
– В смысле?
– Поклянись, что больше не будешь сбегать от меня, не поговорив. Я за эти три недели чуть с ума не сошла.
– Клянусь.
Талли сама толком не поняла, как так вышло, но ее мимолетная интрижка с преподом переросла в самый настоящий роман. Возможно, Кейт была права и она действительно ввязалась в это ради карьеры – уже и не вспомнить. Теперь она знала одно: в объятиях Чеда она чувствовала покой и счастье, которые для нее были внове.
В то же время Чед оставался ее преподавателем. Научил ее вещам, до которых своим умом ей пришлось бы доходить годами.
Но прежде всего он научил ее любви. Его постель стала для нее родной гаванью, его объятия – спасательным кругом. Целуя его, чувствуя на своей коже его невообразимо интимные прикосновения, она напрочь забывала, что когда-то не верила в любовь. Ее первый раз, тот далекий темный лес в далеком Снохомише, понемногу стирался из памяти, и в один прекрасный день она обнаружила, что больше не носит его с собой повсюду. Происшедшее тогда навсегда останется ее частью, шрамом на ее сердце, но, как и все шрамы, этот рубец, поначалу болезненно красный, постепенно побледнел, растворился во времени, превратился в тонкую белесую линию, которую лишь изредка удавалось разглядеть.
Но даже всего этого – того, что Чед открыл для нее, чему научил ее, – становилось недостаточно. К началу четвертого курса она уже тяготилась разбавленным, искусственным миром колледжа. Благодаря CNN в телевещании произошла революция. В реальном мире за стенами колледжа кипела настоящая жизнь, совершались по-настоящему значимые события. Джона Леннона застрелили у входа в его квартиру в Нью-Йорке; какой-то неудачник по фамилии Хинкли так хотел произвести впечатление на Джоди Фостер, что едва не убил президента Рейгана; Сандра Дэй О’Коннор стала первой женщиной, назначенной на должность судьи Верховного суда; Диана Спенсер вышла замуж за принца Чарльза, и свадьба была такая сказочно-прекрасная, что все девушки Америки целое лето верили в любовь и романы со счастливым концом. Кейт так часто и в таких подробностях рассказывала про их свадьбу, будто лично на ней присутствовала.
А Талли была современницей всех этих событий, но, пока она торчала в колледже, мир узнавал о них от других людей. Нет, она, конечно, писала статьи для университетской газеты и даже время от времени появлялась в эфире с каким-нибудь коротеньким репортажем, но все это было понарошку – так, разминка перед настоящей игрой, в которую ей пока не разрешают играть.