NBC. Ее изумляли уходящие ввысь небоскребы, рестораны, которые никогда не закрывались, конные экипажи, поджидавшие туристов в парке, бесконечные толпы упакованных в черное людей на улицах.
Две недели ушло на то, чтобы немного освоиться, выбрать район, снять квартиру, научиться ездить в метро. Можно было бы предположить, что ее одолеет одиночество, – в конце концов, кто захочет смотреть достопримечательности такого невероятного города сам по себе? Но, по правде говоря, она так хотела поскорее окунуться в работу, что одиночества даже не замечала. К тому же в городе, который никогда не спит, одной при всем желании не остаться. На улицах вечно полно народу, даже глубокой ночью.
А потом работа началась. Едва оказавшись в здании NBC в качестве штатного репортера, она почувствовала, как притягивает ее это место. Каждый день она просыпалась в половине третьего утра, чтобы к четырем быть в студии. Вообще-то никто не требовал от нее приходить так рано, ей просто нравилось находиться на площадке, помогать по мелочам. Она ловила каждое движение Джейн Поли, фиксировала в памяти каждый ее жест.
Ее наняли младшим корреспондентом – а значит, приходилось перебиваться мелкими заданиями для больших сюжетов, которые снимали другие. Однажды, если повезет, ей доверят целиком сделать репортаж о какой-нибудь ерунде, к которой серьезные корреспонденты и на километр бы не подошли, – про самую большую тыкву штата Индиана или что-нибудь в этом роде. Вот Талли и ждала – сгорая от нетерпения. Когда она набьет руку на мелочах, ей поручат по-настоящему важную историю, и уж тут она выложится на все сто. Глядя на Джейн Поли, на Брайанта Гамбела[98], она понимала, какой долгий ей предстоит путь. В ее глазах это были даже не люди – боги, и каждую свободную минуту она наблюдала за ними, училась у них. А дома пересматривала эфиры, которые специально записывала на видеокассеты, анализировала их, перематывала обратно и смотрела снова.
К осени восемьдесят девятого она поймала ритм и чувствовала себя уже не подмастерьем настоящих репортеров, а серьезной молодой журналисткой, которую ждет блестящее будущее. В прошлом месяце ей впервые дали настоящее большое задание – отправили в Арканзас снимать сюжет про борова, взявшего первую награду на местной выставке. В эфир репортаж так и не попал, но свою работу она сделала на отлично и к тому же успела в этой поездке многому научиться.
Еще большему она могла бы научиться в студии, да только в последнее время там царил настоящий хаос. На съемочной площадке шла нешуточная война, и об этом знали все, включая телезрителей. На рекламных снимках, сделанных на прошлой неделе, рядом с Джейн и Брайантом появилась Дебора Норвилл[99], ведущая новостей, выходивших рано утром. Всего одна фотография подняла такую мощную волну, что накрыло весь канал, да что там, всю страну. Статьи выходили одна за другой, писали, будто Норвилл пытается подсидеть Поли.
Талли старалась держаться подальше от сплетен. Не позволит она никаким пересудам спутать ее карты. Вместо того чтобы чесать языком в коридорах, она сосредоточилась на работе. Если вкалывать изо всех сил, может быть, ей удастся получить освободившееся место ведущей в той самой утренней передаче «Новости на рассвете». Оттуда уже рукой подать до ведущей новостного блока в «Сегодня», а там, считай, весь мир у тебя в кармане.
Работая по восемнадцать часов в сутки, она не слишком много времени тратила на личную жизнь, но с Кейт продолжала общаться, хоть их и разделяли теперь тысячи миль. Они созванивались не реже двух раз в неделю, а каждое воскресенье Талли звонила миссис М. Она рассказывала им обеим о трудностях на работе, о жизни на Манхэттене, перечисляла всех знаменитостей, которых успела увидеть живьем, и слушала в ответ истории о новом доме Кейт и Джонни, о поездке, которую мистер и миссис М. планировали весной, и – это была самая главная и самая радостная новость – о второй беременности Кейт, которая пока что протекала хорошо.
Дни мелькали один за другим, сыпались мимо, точно карты из колоды, сливаясь в бесконечную мешанину голосов и лиц. Но она приближалась к цели. Это она знала точно, только этим знанием и жила.
Тем холодным декабрьским вечером она устало ковыляла домой после целого дня, проведенного в студии и похожего как две капли воды на вчерашний день, и на позавчерашний, и на все остальные.
Возле здания Рокфеллер-центра она остановилась, очарованная праздничной атмосферой. Даже в такой серый, линялый, пасмурный вечер повсюду толпились люди – покупали подарки, фотографировались возле огромной елки, катались на коньках.
Она уже почти собралась уходить, когда вдруг заметила вывеску «Рэйнбоу Рум»[100] и подумала: «А почему бы и нет?» Она уже больше года прожила в Нью-Йорке, познакомилась с кучей людей, а на свидание не выбралась ни разу.
Она сама не была уверена, что на нее так подействовало – то ли рождественские гирлянды, то ли утренний разговор с начальником (она попросила пару выходных в праздники, а он в ответ лишь рассмеялся). Ясно было одно: сегодня пятница, до Рождества меньше недели, и ее совсем не привлекает перспектива провести этот вечер дома в одиночестве. CNN никуда не денется.
Вид из окон ресторана оказался даже круче, чем про него рассказывали. Ощущение было такое, будто она стоит на мостике космического корабля, явившегося прямиком из будущего, и взирает с высоты на многоцветные огни ночного Манхэттена.
Вечер только начинался, поэтому у барной стойки и за столиками было полно свободных мест. Талли выбрала столик у окна и заказала «маргариту».
К тому моменту, как она допила свой коктейль и собралась заказать еще один, в ресторане стало людно. Появились компании мужчин и женщин с Уолл-стрит и из Мидтауна, группки разодетых в пух и прах туристов. Одни рассаживались за столиками, другие толпились возле бара.
– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?
Талли подняла взгляд и встретила улыбку весьма симпатичного блондина в дорогом костюме.
– Устал работать локтями, через этих яппи к бару не пробьешься.
Британский акцент. Талли его обожала.
– Не могу допустить, чтобы вы ушли, так и не утолив жажды.
Она пихнула ногой стул напротив, отодвигая его, чтобы незнакомец мог сесть.
– Слава богу.
Он жестом подозвал официанта, заказал скотч со льдом для себя и еще одну «маргариту» для Талли, затем плюхнулся на стул.
– Месиво какое-то, скажите? Меня, кстати, зовут Грант.
Улыбка у него была приятная, так что Талли решила на нее ответить.
– Талли.
– Без фамилий. Я рад. Вместо того чтобы заниматься унылым пересказыванием друг другу наших жизней, просто повеселимся.
Официант принес напитки и снова оставил их вдвоем.
– За отличный вечер, – сказал Грант. Их бокалы, соприкоснувшись, тихонько звякнули. – Вид тут куда лучше, чем мне рассказывали. – Он наклонился к Талли: – А вы настоящая красавица, но вряд ли вы это узнали от меня.
Что-то подобное Талли говорили постоянно. Обычно она не обращала на комплименты внимания, они отскакивали от нее, как дождевые капли от металлической крыши, но именно в этот вечер, именно здесь, да еще в преддверии Рождества ей безумно приятно было это услышать.
– Вы надолго в городе?
– Думаю, на неделю. Я работаю в «Вёрджин Энтертейнмент».
– «Вёрджин»? Как девственник? Серьезно?
– Серьезнее не придумаешь. Мы принадлежим корпорации Ричарда Брэнсона. Сейчас ищем помещение, чтобы открыть магазин «Вёрджин Мегастор» в США.
– Страшно подумать, что в нем будут продавать.
– Какая вы, однако. Всего лишь музыку. Для начала, по крайней мере.
Талли сделала глоток, с улыбкой глядя на Гранта поверх соленой кромки бокала. Кейт вечно нудела, мол, надо побольше общаться, знакомиться с новыми людьми. И вот сейчас Талли впервые показалось, что это, в общем, не такой плохой совет.
– А твой отель далеко?
Часть третьяДевяностые
Я – все женщины сразу
Я все могу[101]
Глава девятнадцатая
– Просто выруби меня. Я не шучу. Если я сию же секунду не получу анестезию, возьми бейсбольную биту и садани мне по башке. Эти ваши дыхательные техники – полная х… ааааааа!
Боль вонзилась в тело Кейт, разрывая его на части.
Джонни, стоя с ней рядом, повторял:
– Это же просто, дыши… хаа… хаа… хаа… Ты справишься, давай… хаа… хаа… хаа! Вот так. Помнишь, что говорили на занятиях? Сосредоточься. Держи в голове картинку. Хочешь, принесу ту статуэтку…
Она схватила его за воротник и дернула к себе.
– Да простит меня Господь, еще раз услышу хоть слово про дыхание – убью! Я хочу анестезию!
Снова где-то в теле проснулась раздирающая боль, скрутила внутренности, с губ Кейт сорвался крик. Первые шесть часов прошли не так уж плохо. Она дышала, целовала мужа, если он наклонялся к кровати, говорила спасибо, когда он менял холодный компресс у нее на лбу. А вот за следующие шесть часов она успела растерять присущий ей оптимизм. Беспощадная, обжигающая боль точно разъедала ее изнутри – скоро совсем ничего не останется.
К семнадцатому часу этого ада она превратилась в невыносимую, чудовищную мегеру. Даже медсестра предпочитала возле нее не задерживаться, прибегала и уносилась прочь со скоростью Спиди-гонщика.
– Успокойся, милая, дыши. Для анестезии уже поздно. Доктор же сказал, осталось совсем чуть-чуть.
Успокаивая ее, Джонни все же держался на почтительном расстоянии. Выражение лица у него было точно у перепуганного солдата на минном поле, на глазах у которого только что подорвался старый друг. Он боялся даже мизинцем шевельнуть.
– Где мама?