– Что-то тебя сегодня было совсем не слышно, – заметила мама, когда ушли последние гости.
– Да Мара опять всю ночь не давала спать.
– А знаешь, почему она у тебя не спит по ночам? Потому что…
– Знаю, знаю, потому что не надо к ней каждый раз подходить, пусть проплачется. – Кейт швырнула в ведро использованную бумажную тарелку. – Но я так не могу.
– А я смогла. Дала тебе поплакать три ночи подряд, и больше ты меня на рассвете не будила.
– Ну это я, я же умница. А моя дочка явно не такая сообразительная.
– Нет, это я умница. Только, похоже, моя дочка не такая сообразительная.
Мама обняла Кейт за плечи и повела к дивану.
Они уселись рядом, Кейт положила голову маме на грудь, позволила погладить себя по волосам. Нежные и такие знакомые прикосновения ее рук будто переносили в детство.
– Помнишь, я хотела стать астронавтом, а ты сказала, что мне очень повезло, потому что девочки из моего поколения могут стать кем хотят. Могут выйти замуж, родить троих детей и все равно успеть слетать на Луну. Что за бред, а? – Она вздохнула. – Так трудно быть хорошей матерью.
– Что угодно трудно делать хорошо.
– Пожалуй, – согласилась Кейт.
Она любила свою дочь, правда любила, так сильно, что сердце порой болело, но ее словно бы придавило огромной ответственностью за ребенка, она не успевала за собственной жизнью.
– Я понимаю, как ты устала. Дальше будет лучше. Я обещаю.
Едва мама договорила, в комнату вошел папа. Во время вечеринки он отсиживался один в маленькой гостиной, смотрел спортивный канал.
– Нам уже пора, Марджи, а то до ночи в пробках простоим. Собирайте Мару.
Кейт почувствовала, как подступает паника. Готова ли она расстаться с дочерью на целые сутки?
– Я что-то не знаю, мам…
Мама нежно коснулась ее руки.
– Мы с твоим папой вырастили двоих детей. Уж как-нибудь сможем одну ночь присмотреть за своей внучкой. А ты надевай туфли на каблуках и езжай с мужем в город. Повеселитесь там как следует. Мара с нами в безопасности.
Кейт знала, что мама права, знала, что именно это ей и следует сделать. Почему же у нее от страха все сжималось внутри?
– Еще набоишься, когда она подрастет, – сказал папа. – Родители только и делают, что боятся за детей. Так что привыкай.
Кейт, храбрясь, попыталась улыбнуться.
– Вот, значит, что вы чувствовали, пока мы были маленькие?
– Да и сейчас ничего не изменилось, – сказал папа.
Мама взяла ее за руку:
– Пойдем соберем вещи Мары. Скоро уже Джонни за тобой приедет.
Кейт упаковала детские вещички, несколько раз проверила, что не забыла любимое дочкино розовое одеяльце, соску, плюшевого Винни-Пуха. Затем сложила в сумку молочную смесь и бутылочки, крохотные баночки с фруктовым и овощным пюре, записала на листке график снов и кормлений, точности которого позавидовал бы и авиадиспетчер.
Напоследок обнимая Мару, целуя ее бархатную щечку, она изо всех сил старалась не расплакаться. Это было так нелепо, так стыдно, так неизбежно – да, материнство высасывало из нее все силы, перечеркивало ее уверенность в себе, но и наполняло ее любовью, такой огромной, что без дочки она чувствовала себя неполноценной, будто отрезали половину тела.
Еще долго после того, как машина родителей скрылась из виду, она стояла на пороге своего нового дома на острове Бейнбридж, построенного прямо на побережье, и смотрела ей вслед, рукой заслоняя глаза от солнца.
Потом зашла внутрь, несколько минут бесцельно побродила по дому, не совсем понимая, что ей теперь с собой делать. Еще раз попробовала позвонить Талли, пришлось снова оставить сообщение.
Наконец она открыла шкаф и уставилась на вешалки со своей добеременной одеждой, пытаясь найти хоть что-нибудь сексуальное, подходящее для взрослой женщины и достаточно свободное, чтобы налезло. Едва она закончила собирать вещи, внизу открылась и захлопнулась входная дверь, послышались шаги Джонни.
Она спустилась его встретить.
– Итак, куда же мы направляемся, мистер Райан?
– Увидишь.
Он забрал у нее сумку с вещами, взял ее за руку и закрыл за ними дверь. В машине играло радио. Громко, совсем как в юности. Звучал голос Брюса Спрингстина: «Привет, малышка, папочка дома?..»[105]
Кейт рассмеялась, вдруг снова почувствовав себя молодой. Они отправились на причал, въехали на паром. Вместо того чтобы всю дорогу сидеть в машине, как делали обычно, они оделись потеплее и вышли на палубу, точно туристы. Было пять часов, и небо этим холодным январским вечером сливалось с поверхностью залива в безбрежный импрессионистский холст в лиловых и розовых тонах. На другом берегу миллионом огней сиял Сиэтл.
– Ты мне так и не расскажешь, куда мы едем?
– Нет, но зато я тебе расскажу, чем мы займемся.
– Ну, это я и так знаю, – со смехом отозвалась Кейт.
Когда паром пересек залив, они вернулись в машину. Оказавшись на берегу, Джонни уверенно давил на газ, лавируя по запруженным транспортом улицам, и через некоторое время остановился возле гостиницы на Пайк-плейс-маркет. Швейцар в ливрее открыл дверь машины и забрал сумку Кейт.
Джонни подошел и взял ее за руку.
– Я нас уже зарегистрировал. Номер 416, – добавил он, поворачиваясь к коридорному.
Они пересекли тихий внутренний дворик и вошли в небольшой, по-европейски уютный вестибюль отеля. Поднялись на четвертый этаж и оказались в номере – угловом люксе с невероятным видом на залив. Остров Бейнбридж краснел по ту сторону Саунда, облитый закатным светом, синяя поверхность воды отливала металлическим блеском, верхушки далеких гор подернулись розовой дымкой. На столике у окна в ведерке со льдом их ждала бутылка шампанского, рядом стояла тарелка, полная клубники.
Кейт улыбнулась:
– Кому-то очень приспичило заняться сексом.
– Кому-то очень приспичило напомнить жене, как он ее любит, – сказал Джонни и, притянув ее к себе, крепко поцеловал.
В дверь постучали, и они отпрыгнули друг от друга, точно подростки, и сами же рассмеялись своей подростковой страсти.
Кейт не терпелось спровадить коридорного. Едва за ним захлопнулась дверь, она принялась расстегивать блузку.
– Я понятия не имела, что надеть.
Джонни смотрел на нее без улыбки. На лице у него отражался тот же безумный голод, который чувствовала Кейт. Она расстегнула брюки, сбросила прямо на пол. Впервые за много месяцев ее нисколько не волновали лишние килограммы. Она смотрелась в глаза Джонни, как в зеркало.
Расстегнув лифчик, она на мгновение придержала его кончиками пальцев, затем отпустила.
– Нечестно начинать без меня, – сказал Джонни, стянул с себя футболку и, отбросив ее в сторону, принялся за ширинку.
Они рухнули на постель и занялись любовью с таким неистовством, с такой самоотдачей, будто последний раз был много месяцев, а не несколько недель назад. Кейт позволила ощущениям полностью поглотить ее. Когда он наконец вошел в нее со всей страстью, которой столько ночей не давал выхода, она закричала от счастья и всем телом, всей своей сутью слилась с этим мужчиной, которого любила больше жизни. К тому моменту, как она кончила, крупно вздрагивая, прижимаясь к нему взмокшим от пота телом, сил у нее совсем не осталось.
Джонни притянул ее к себе. Голые, запыхавшиеся, они лежали, сплетясь телами, запутавшись ногами в дорогих отельных простынях.
– Ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя? – тихонько спросил Джонни. Он произносил эти слова сотни раз, так часто, что Кейт давно запомнила, как они должны звучать.
Она повернулась на бок, чувствуя, как в душе поднимается тревога:
– Что стряслось?
– В смысле?
Джонни вылез из постели, направился к столу, налил им по бокалу шампанского.
– Клубники хочешь?
– Посмотри мне в глаза, Джон.
Он повернулся – медленно, даже слишком, – но взгляда так и не поднял.
– Ты меня пугаешь.
Он подошел к окну и уставился на улицу. Его лицо, наполовину скрытое завесой влажных темных волос, вдруг заострилось, сделалось чужим. Она не могла понять, улыбается он или серьезен. Когда он наконец посмотрел ей в глаза, взгляд у него был такой печальный, что у Кейт дыхание перехватило. Он подошел к кровати, сел на колени, глядя на нее снизу вверх.
– Ты слышала, что творится на Ближнем Востоке?
От неожиданности Кейт на мгновение замерла, молча разглядывая его.
– Что?
– Там война будет. Сама знаешь. Весь мир знает.
Война.
Эти пять букв слились в огромную грозовую черноту. Кейт поняла, к чему он ведет.
– Я поеду.
Он сказал это тихим, ровным голосом, звучавшим отчего-то страшнее крика.
– Ты же говорил, что потерял былую прыть.
– Да, но ты мне ее вернула, вот ведь ирония судьбы. Я устал чувствовать себя неудачником, Кейти. Я просто обязан доказать себе, что чего-то стою.
– А я типа должна благословить тебя на дальние странствия?
– Я надеюсь, что благословишь.
– Ты же все равно поедешь, чего ради устраивать спектакль?
Он потянулся к ней, обхватил руками ее лицо. Кейт попыталась вырваться, но не смогла.
– Я им нужен. У меня есть опыт.
– А еще ты нужен мне. И Маре. Но на нас плевать, правильно я понимаю?
– Мне не плевать.
Кейт почувствовала, как горячие слезы застилают глаза.
– Если ты скажешь нет, я останусь.
– Значит, я говорю нет. Не уезжай. Я тебя не отпущу. Я тебя люблю, Джонни. А там тебя могут убить.
Он отпустил ее, сел на корточки, глядя ей в глаза.
– Это твое окончательное решение?
Слезы струйками побежали по щекам. Кейт смахнула их резкими, злыми движениями. Ей хотелось сказать: «Еще какое, блин, окончательное! Окончательнее не бывает».
Но разве она может запретить ему уехать? Он ведь этого по-настоящему хочет, и к тому же в глубине ее души до сих пор живет, время от времени всплывая на поверхность, частичка того застарелого страха, то полузабытое воспоминание – когда-то он любил Талли, – и этот страх никогда не позволит ей ни в чем ему отказать. Она прижала ладони к глазам.