– Мы так не договаривались, – сказала она. – Я точно помню – ты обещал, что не погибнешь. Надеюсь, обещание еще в силе. – Она утерла слезы и, наклонившись, поцеловала его распухшую щеку. – Мама и папа за тебя молятся. Мару я с ними оставила. Талли уже летит к нам. А ее ты знаешь – она бесится, если на нее не обращают внимания. Так что рекомендую очнуться, пока она не запилила тебя до смерти. – На последнем слове она запнулась, вздрогнула, с огромным трудом выпрямилась. – Прости, я не то имела в виду, – прошептала она, с силой сжимая перила кровати. – Ты меня слышишь, Джон Райан? Дай мне знак, что слышишь. – Она прикоснулась к его руке. – Сожми мою ладонь. Я знаю, ты можешь… Черт, ну скажи что-нибудь. Я не буду злиться, не буду орать, хотя ты напугал меня до жути. Ладно, может, наору, но потом.
– Миссис Райан?
Кейт не слышала, как открылась дверь, но, когда повернулась, увидела, что в паре метров от нее стоит незнакомый человек.
– Я доктор Карл Шмидт, лечащий врач вашего мужа.
Вежливость требовала отпустить Джонни, подойти к доктору Шмидту, пожать его руку, но Кейт, которая всю свою жизнь со всеми подряд была безукоризненно вежливой, не смогла заставить себя пошевелиться, сделать вид, что у нее все в порядке.
– И? – только и сказала она.
– Как вы знаете, ваш муж получил серьезную черепно-мозговую травму. Сейчас он накачан обезболивающими, поэтому пока невозможно сказать, насколько сильно травма влияет на работу мозга. В Багдаде он имел первоклассную медицинскую помощь. Врачи удалили фрагмент черепа…
– Что?
– Сделали отверстие, чтобы уменьшить внутричерепное давление. Не беспокойтесь, это очень рутинная процедура, если бывает отек мозга.
«Рутинная процедура – это когда аппендикс удаляют», – подумала Кейт, но вслух сказать это не решилась.
– А почему на глазах повязка?
– Мы пока не знаем, сможет ли он…
Дверь распахнулась с такой силой, что грохнула об стену. В палату вломилась – по-другому и не скажешь – Талли и замерла на полпути к кровати. Она тяжело дышала, на щеках полыхал румянец.
– Кейти, прости, что так долго. Ни одна сволочь мне не хотела говорить, где вы.
– Прошу прощения, – сказал доктор, – в палату могут входить только члены семьи.
– Она член семьи, – сказала Кейт, беря Талли за руку. Талли вырвала руку, притянула к себе Кейт, обняла ее, и обе они расплакались, не разжимая объятий. Через несколько мгновений Кейт отстранилась, утирая глаза.
– Мы пока не знаем, ослеплен ли он, – сказал доктор. – Подобное станет понятно, если он очнется.
– Когда очнется, – дрожащим голосом поправила Талли.
– Ближайшие сорок восемь часов будут многое прояснять, – продолжил доктор Шмидт спокойно, будто не заметив, что его перебили.
Сорок восемь часов. Целая жизнь.
– Разговаривайте с ним, – посоветовал доктор. – Это точно не повредит.
Кейт кивнула и посторонилась, пропуская его к кровати. Сделав несколько пометок на своем планшете, он ушел.
Едва за ним закрылась дверь, Талли схватила Кейт за плечи и легонько встряхнула.
– Мы не будем верить в плохое. Герр доктор не знает Джонни Райана. А мы с тобой знаем. Он пообещал вернуться к вам с Марой живым, а обещания он выполнять умеет.
Одно только присутствие Талли помогало Кейт держаться на плаву. Силы, так быстро оставившие ее, постепенно возвращались.
– Джонни, в твоих интересах, чтобы она оказалась права. Сам знаешь, какие она закатывает истерики, когда ошибается.
Следующие шесть часов они не отходили от его постели. Кейт говорила сколько могла, а когда, устав сдерживаться, вновь начинала плакать, ее сменяла Талли.
Глубокой ночью – Кейт понятия не имела, который час, – они зашли в безлюдный больничный кафетерий, купили перекусить в автомате и сели за стол у окна.
Кругом не было ни души, лишь пустые столики.
– Что думаешь насчет журналистов?
Кейт вскинула голову:
– В смысле?
Талли пожала плечами и глотнула кофе из стаканчика.
– Ну ты же их видела – всю эту толпу перед входом. Его показывают в новостях.
– Медсестра рассказывала, что, когда Джонни только привезли, многие пытались его сфотографировать. Какой-то тип даже предложил взятку дежурному, чтобы тот сделал снимок крупным планом. Гнусные тараканы. Прости, не обижайся.
– Я не обижаюсь. Мы не все такие, Кейти.
– Он бы не хотел, чтобы об этом трубили.
– Шутишь, что ли? Он ведь сам журналист. Он бы точно поделился своей историей с другими журналистами – хотя бы с одним.
– Думаешь, он хочет, чтобы весь мир узнал, что он, возможно, ослеп? Что у него мозг поврежден? Кто его после такого возьмет на работу? Нет уж. Никому ничего не расскажу, пока сама не пойму, в каком он состоянии.
– А тебе говорили, что у него поврежден мозг?
– Сама-то как думаешь? Ему прорезали дыру в черепе. – Кейт содрогнулась. – Что там под бинтами – только наше дело и ничье больше.
– Но это ведь большая новость, Кейти, – мягко сказала Талли. – Если позволишь мне сделать эксклюзивный репортаж, я смогу вас защитить от других журналистов.
– Если бы не ваши чертовы новости, ему бы сейчас не приходилось бороться за жизнь.
– Не я одна верю в новости.
Едва ли можно было прозрачнее намекнуть на ту связь, что всегда существовала между Джонни и Талли, отделяя их обоих от Кейт. Ей хотелось сказать в ответ что-нибудь остроумное, но сил умничать не осталось. Она уже много недель не спала нормально, у нее болело все тело, каждый мускул, каждая косточка.
Талли накрыла ее ладонь своей:
– Позволь мне этим заняться. Я все возьму на себя. А тебе не придется даже думать о журналистах.
Впервые за прошедшие сутки Кейт улыбнулась.
– Что бы я без тебя делала?
– Ты издеваешься? Я трое суток жду звонка, а ты звонишь и говоришь, что нужно время?
Талли стояла вплотную к телефону-автомату, пытаясь обеспечить себе подобие личного пространства в этом казенном месте.
– Родственники пока не готовы ничего рассказывать, Мори. И врачи их в этом поддерживают. Ну ты понимаешь.
– Понимаю? Да всем насрать, что я тут понимаю! Мы, блин, новости делаем, а не секретиками с подружками обмениваемся. По CNN рассказывают, что у него черепно-мозговая травма…
– Официального подтверждения не было.
– Черт, Талли. В дерьмовое положение ты меня ставишь. Руководство бесится. Утром обсуждали, не отправить ли вместо тебя другого корреспондента. Дик предложил…
– Я все сделаю.
– Если сегодня сдашь репортаж, на следующей неделе получишь место ведущей утренних новостей.
Талли решила, что ослышалась.
– Ты серьезно?
– Даю тебе двадцать четыре часа. Это твой шанс, Талли. Упустишь его – пеняй на себя.
Он со стуком повесил трубку. Талли скользнула взглядом по толпе журналистов, переминавшихся за окнами пустынного вестибюля. Они уже три дня ждут официального заявления о состоянии Джонни. За это время они успели пересказать все, что знали: какие события предшествовали бомбардировке; что стало известно о ранениях Джонни сразу после; чем он занимался раньше; что с ним произошло в Центральной Америке. Теперь приходилось пускать в ход другие темы, хоть как-то, по касательной, связанные с Джонни, – опасность, которой ежедневно подвергаются военные журналисты, специфические трудности, связанные с освещением «Бури в пустыне», различные типы ранений, которые можно получить во время бомбардировки.
Талли все стояла возле телефона, пытаясь придумать, как провернуть этот невозможный номер. Как сделать так, чтобы и Мори, и Кейт остались довольны. Все теперь зависит от нее: если она справится, этот репортаж навсегда изменит ее будущее. Эдну она ни за что не подведет, уж лучше умереть, к тому же Эдна ведь правильно сказала: можно совместить два в одном – и подруге помочь, и выполнить свою работу. Репортаж придется делать так или иначе, главное – сделать его правильно.
Аккуратно. Тактично. Ни слова о возможной слепоте, об инвалидности. Чтобы все остались довольны.
Ведущая утренних новостей.
Она всю жизнь мечтала об этой работе, воображала, что именно оттуда начнется ее восхождение к успеху. Нельзя упускать такую возможность. Кейт поймет, как это важно.
Конечно, поймет.
Улыбаясь про себя, она пошла за оператором. Начать можно с парочки общих планов: вход в больницу, вестибюль, вот это все. Только не слишком светить камерой. К счастью, весь персонал в курсе, что Кейт дала Талли разрешение навещать Джонни в любое время.
Она вышла из больницы в прохладный серый день и жестом подозвала оператора, который стоял поодаль, чуть в стороне от общей толпы. Спрятав камеру под пуховик, тот двинулся ко входу.
Кейт сидела в кабинете доктора Шмидта.
– То есть отек все не спадает? – спросила она, отчаянно стараясь удержать на месте вспотевшие ладони. Она до того вымоталась, что с трудом поднимала веки.
– Не так быстро, как нам хотелось бы. Если скоро не будет улучшение, я думаю, мы должны делать еще одну операцию.
Она кивнула.
– Не волнуйтесь пока, миссис Райан. Ваш муж имеет много сил. Мы видим, что он борется.
– Это вы с чего так решили?
– С того, что он еще жив. У кого мало сил, тот бы уже нас покинул.
Кейт попыталась опереться на эти слова, всерьез поверить, что так и есть, но надеяться на лучшее становилось все сложнее. Каждый новый день будто прибивал ее к земле, подтачивал стены, которыми она отгородилась от реальности. Сквозь них уже пробивался страх, выдававший себя за правду.
– Я должен уходить к другому пациенту. Провожу вас немного до палаты мистера Райана.
Кейт коротко кивнула, и они вместе зашагали по коридору. Слушая тихий, но уверенный голос врача, она особенно отчетливо ощущала, как сильно ей не хватает отца.
– Здесь я должен поворачивать в другую сторону, – сказал доктор Шмидт, взмахом руки указав на рентгенологическое отделение.
Кейт снова кивнула. Хотела попрощаться, но побоялась, что подведет голос, а сейчас ей меньше всего хотелось выставлять напоказ собственную слабость.