Она замерла, глядя ему вслед. Врач дошел до конца коридора и, окунувшись в море белых халатов, пропал из виду.
Кейт со вздохом поплелась в палату Джонни. Может, ей повезет и Талли окажется там. Ее присутствие здорово помогало. Честно сказать, Кейт сомневалась, что справилась бы одна. Они играли в карты, болтали, даже спели несколько старых песен, надеясь, что Джонни очнется и попросит их заткнуться. Прошлой ночью Талли переключала каналы и наткнулась на «Партриджей» – по-немецки, разумеется. Пришлось самой придумывать диалоги – в ее версии Дэвид Кэссиди подкатывал к собственной сестре. Кейт так хохотала, что к ним заглянула медсестра и попросила вести себя потише.
Свернув за угол, Кейт увидела, что у открытой двери в палату стоит незнакомый человек в синем пуховике и джинсах. На плече он держал камеру. Да не просто держал, а вовсю снимал – горел красный огонек.
Она бросилась к нему, дернула за рукав пуховика, развернула к себе.
– Какого черта вы тут делаете?
Она пихнула его так сильно, что он завалился назад, едва не упал. Это оказалось на удивление приятно. Кейт даже пожалела, что не дала ему в морду.
– Стервятник, – прошипела она и, щелкнув кнопкой, выключила камеру.
И только тут заметила Талли. Ее лучшая подруга навеки стояла у кровати Джонни, полностью экипированная для съемки: красный джемпер с треугольным вырезом, черные брюки, безупречный макияж, в руках микрофон.
– О боже, – прошептала Кейт.
– Это не то, что ты думаешь.
– То есть ты тут не репортаж снимаешь?
– Репортаж, но я собиралась с тобой поговорить. Все объяснить. Я как раз пришла у тебя спросить…
– И для этого оператора привела? – уточнила Кейт, отступая.
Талли подбежала к ней с мольбой в глазах.
– Мне начальник сегодня звонил. Меня уволят, если я не сделаю репортаж. Я решила, что ты поймешь, я тебе все расскажу, и ты поймешь. Ты ведь знаешь, как много это для меня значит, но я бы ни за что на свете не причинила зла вам с Джонни.
– Как ты посмела? Я думала, ты моя подруга.
– А я и есть твоя подруга. – В голосе Талли сквозила паника, а во взгляде плескалось что-то настолько странное, незнакомое, что Кейт лишь спустя мгновение догадалась: страх. – Не стоило нам снимать без тебя, я согласна, но я решила, что ты не будешь возражать. Джонни точно не стал бы. Он живет новостями – как и я. Как и ты когда-то. Он понимает, что наша работа…
Кейт влепила ей пощечину – со всей силой, на которую была способна.
– Это не твоя работа. Это мой муж. – Ее голос сорвался. – Вон. Пошла вон. – Талли не двинулась с места, и тогда Кейт закричала: – Прочь! Проваливай отсюда на хрен. К нему допускаются только члены семьи!
Какой-то аппарат возле кровати Джонни пронзительно запищал.
В палату ворвался белоснежный отряд медсестер. Оттолкнув Талли и Кейт, они молниеносно переложили Джонни на каталку и увезли прочь.
Кейт осталась стоять посреди комнаты, глядя на пустую кровать.
– Кейти…
– Вон, – бесцветным голосом сказала она.
Талли ухватила ее за рукав:
– Ну брось, Кейти. Мы с тобой лучшие подруги навеки. Что бы ни случилось. Ты ведь помнишь? Я тебе нужна.
– С такими друзьями врагов не надо.
Выдернув руку, Кейт выбежала из палаты.
И только на втором этаже, в женском туалете, отделенная от мира зеленой металлической дверью кабинки, она позволила себе заплакать.
Много часов спустя Кейт все еще сидела в комнате для посетителей, давно успевшей опустеть. Днем здесь было немало народу – группки людей с остекленевшими взглядами прижимались друг к другу в ожидании новостей о родных. Но ближе к ночи даже волонтер, работавший за стойкой, ушел домой, и в помещении установилась мертвая тишина.
Никогда еще время не ползло так медленно. Заняться было нечем, отвлечься не на что. Она попыталась было полистать журналы, но все они оказались немецкими, а картинки ее внимания не привлекали. Даже звонок домой не помог. Без Талли, помогавшей ей держаться на плаву, она медленно тонула в море отчаяния.
– Миссис Райан?
Кейт вскочила на ноги:
– Здравствуйте, доктор. Как прошла операция?
– Все совершенно хорошо. В мозге было сильное кровотечение, поэтому отек не спадал. Но теперь мы его остановили. Есть повод надеяться на лучшее, ладно? Проводить вас в палату?
Кейт важно было одно: он жив.
– Спасибо.
Когда они проходили мимо сестринского поста, доктор спросил:
– Вы желаете, чтобы я вызвал вашу подругу, Таллулу? Я предполагаю, что вам сейчас не хочется быть одинокой.
– Не хочется, это верно, – ответила Кейт. – Но Таллула мне больше не подруга.
– Вот как? Ладно. Вы должны верить, что он проснется. Я за свою жизнь видел немало так называемых чудес. Я думаю, вера часто играет роль.
– Я боюсь надеяться, – тихо сказала Кейт.
Доктор Шмидт остановился у двери в палату и посмотрел на нее:
– Я не говорил, что верить просто. Я только говорил, что верить необходимо. И вы ведь здесь, с ним рядом, да? Для этого нужна особенная смелость.
Он похлопал ее по плечу и ушел, а Кейт осталась стоять одна у закрытой двери в ослепительно белом коридоре. Сколько времени прошло, прежде чем она шагнула в палату, села на стул возле кровати? Бог его знает. Закрыв глаза, она заговорила с Джонни тихим, срывающимся голосом, толком не понимая о чем, но веря, что знакомый голос способен стать огоньком среди непроглядной тьмы и за этим огоньком можно выбраться на свет.
Очнулась она уже утром. В окно струился, заливая бежевый линолеум и серо-белые стены, яркий солнечный свет.
Она поднялась со стула и склонилась над кроватью, чувствуя, как сопротивляется одеревеневшее тело.
– Привет, красавчик, – пробормотала она и поцеловала Джонни в щеку. Повязку с его глаз сняли, и теперь было видно, как сильно пострадал левый глаз – кожа вокруг посинела и распухла. – Давай только больше без кровотечений, хорошо? Если хочешь получить немного внимания, попробуй старый проверенный способ – разозлись как следует и подними ор или поцелуй меня, на худой конец.
Она говорила и говорила, пока не закончились слова. Затем умолкла, повернулась к телевизору, висевшему в углу, и нажала на кнопку. Внутри аппарата что-то щелкнуло, пискнуло, и экран загорелся.
– Давай смотреть телик, раз ты его так любишь, – горько сказала она и, протянув руку, переплела его сухие, неподвижные пальцы со своими. Наклонившись, снова поцеловала его в щеку и замерла с ним рядом. Он пах больницей, лекарствами и антисептиками, но, принюхавшись как следует, она могла заставить себя поверить, что чувствует его собственный, такой родной запах. – Тебя, наверное, тоже покажут. Ты у нас большая сенсация.
Нет ответа.
Она принялась щелкать пультом в поисках какой-нибудь передачи на английском.
На экране возникло лицо Талли.
Стоя перед входом в больницу, та говорила в микрофон. Внизу экрана бежали субтитры с немецким переводом.
– Вот уже несколько дней весь мир с тревогой следит за состоянием Джона Патрика Райана – тележурналиста, получившего серьезные ранения при взрыве бомбы возле отеля «Аль-Рашид». Вчера состоялись похороны Артура Галдера, находившегося в отеле с мистером Райаном и погибшего при взрыве, но родственники мистера Райана пока отказываются общаться с прессой. Их трудно в этом винить, ведь для семьи Райанов произошедшее стало настоящей и глубоко личной трагедией. Джон, которого друзья зовут просто Джонни, получил серьезную травму головы. Он уже перенес сложнейшую операцию, которую провели врачи в военном госпитале недалеко от Багдада. По словам специалистов, именно эта операция спасла мистеру Райану жизнь – не получив медицинской помощи непосредственно после взрыва, он бы скончался.
Картинка сменилась, теперь Талли стояла возле кровати Джонни, лицо которого, наполовину скрытое под бинтами, едва выделялось на фоне белых простыней. Его показывали всего одну секунду, потом в кадре снова появилась Талли, но и этой секунды было достаточно – такое, раз увидев, не забудешь.
– Улучшится ли состояние мистера Райана, пока неясно. Специалисты, согласившиеся дать нам комментарий, заявляют, что все зависит от того, спадет ли в ближайшее время отек мозга. Если это произойдет, у мистера Райана появятся отличные шансы на выздоровление. Если же нет… – Талли выдержала паузу и, сделав несколько шагов к камере, остановилась у изножья кровати. – Однозначно можно утверждать одно: история семьи Райанов – это история героизма, как на войне, так и в тылу. Джон Райан рисковал собой, чтобы рассказать Америке о событиях в Ираке, и я достаточно хорошо его знаю, чтобы заявить: он не мог бы поступить иначе, хоть и осознавал, какая опасность ему угрожает. Его жена, Кейтлин, оставшаяся дома с годовалой дочкой, отчаянно верила, что именно в этом состоит его долг. Ей, как и множеству солдатских жен, пришлось принести в жертву благополучие собственной семьи, чтобы этот долг был исполнен. – Снова смена кадра, Талли вернулась ко входу в больницу. – С вами была Таллула Харт, прямой репортаж из Германии. Хочу лишь добавить, Брайант, что вся наша съемочная группа неустанно молится сегодня за Райанов.
Новости давно закончились, а Кейт все сидела, уставившись в экран.
– Талли из нас сделала героев, – сказала она в пустоту. – Даже из меня.
И тут вдруг почувствовала, как что-то едва заметно шевельнулось под ее ладонью. Так слабо, что сперва она не обратила внимания. Нахмурившись, она взглянула на Джонни.
Он медленно открыл глаза.
– Джонни? – прошептала она, боясь, что ей померещилось, что она все же сошла с ума от бесконечной тревоги. – Ты меня видишь?
Он сжал ее руку. Впрочем, какое там сжал, в других обстоятельствах она бы этого прикосновения и не почувствовала, но сейчас чувствовала его изо всех сил, смеясь и плача одновременно.
– Ты меня видишь? – спросила она снова, наклоняясь ближе. – Моргни, если видишь.
Джонни медленно моргнул.
Кейт принялась целовать его щеки, лоб, сухие, потрескавшиеся губы.