– Ты знаешь, где находишься? – наконец спросила она и, подавшись назад, нажала на кнопку вызова медсестры.
В его глазах мелькнула пугающая растерянность.
– А я? Меня ты узнаешь?
Остановив на ней взгляд, он тяжело сглотнул, медленно разомкнул губы и прохрипел:
– Моя… Кейти.
– Да, – сказала она, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Я твоя Кейти.
Следующие семьдесят два часа пронеслись вихрем непрерывных осмотров, процедур, анализов и заключений. Кейт присутствовала на каждой врачебной консультации: с офтальмологом, психиатром, специалистами по физической и социальной реабилитации, по восстановлению речи и, разумеется, с доктором Шмидтом. Нужно было получить от каждого официальное подтверждение, что Джонни готов к выписке и может отправиться в реабилитационный центр в Сиэтле.
– Ему с вами повезло, – заявил доктор Шмидт под конец их последней встречи.
– Это мне с ним повезло, – с улыбкой ответила Кейт.
– Да. А теперь я вам рекомендую пойти в кафетерий и пообедать. В эту неделю вы потеряли много веса.
– Правда?
– Совершенно. Идите. Я возвращу вашего мужа в палату, когда мы закончим.
– Спасибо вам, доктор Шмидт, – сказала Кейт, вставая. – За все.
Он лишь отмахнулся – мол, не о чем и говорить.
– Это моя работа.
Не переставая улыбаться, Кейт направилась к двери. Она уже почти вышла из кабинета, когда доктор Шмидт вдруг окликнул ее. Она обернулась:
– Да?
– У входа остались некоторые журналисты – может быть, вы позволите сделать заявление о состоянии вашего мужа? Мы бы очень желали, чтобы они ушли.
– Я об этом подумаю.
– Замечательно.
Выйдя из кабинета, Кейт направилась по коридору к лифту.
Был четверг, к тому же довольно поздно, и в кафетерии почти все столики пустовали. Кое-где группами сидели сотрудники больницы; несколько посетителей заказывали еду у стойки. Семьи пациентов было легко отличить от персонала – сотрудники болтали и смеялись, а родственники больных сидели молча, уставившись каждый в свою тарелку, и лишь время от времени поглядывали на часы.
Кейт подошла к окну. Небо снаружи потемнело, налилось стальной тяжестью, вот-вот начнется дождь или снег.
Даже по зыбкому отражению в оконном стекле было ясно, какой усталой, какой измученной она выглядела.
Странное дело: невозможность разделить с другим человеком свое облегчение оказалась еще мучительнее, чем одинокое отчаяние. Раньше она хотела одного – посидеть без движения, стараясь по возможности очистить мозг и не думать о плохом. А вот теперь хотелось смеяться вместе с кем-то, хотелось поднять бокал и сказать этому кому-то, что она всегда верила – все закончится хорошо.
Нет, не просто кому-то.
Талли.
Талли всегда готова была отпраздновать что угодно, в любой момент устроить вечеринку по любому поводу. Она бы не отказалась выпить шампанского и за то, что они успешно перешли на другую сторону улицы, если бы Кейт так захотелось.
Отвернувшись от окна, она села за ближайший столик.
– Судя по твоему виду, выпить тебе не помешает.
Кейт подняла глаза. Рядом стояла Талли – в черных джинсах и белом свитере из ангорки с вырезом лодочкой. Несмотря на безупречную прическу и макияж, выглядела она усталой. И явно нервничала.
– Ты еще здесь?
– Думала, я уеду и брошу тебя? – Она попыталась улыбнуться, но вышло неправдоподобно. – Я тебе чаю взяла.
Кейт уставилась на пенопластовый стаканчик. Наверняка ведь ее любимый «Эрл Грей», и сахара в нем ровно столько, сколько нужно.
Только таким способом Талли умела извиниться за свой поступок. Кейт понимала, что если примет сейчас этот чай, то придется забыть обо всем: о предательстве, о пощечине – притвориться, что этого не было, вернуться на знакомую накатанную колею, давным-давно соединившую их жизни. Ни о чем не жалеть, не держать зла. Снова сделаться Талли-и-Кейт – настолько, насколько позволит взрослая жизнь.
– Репортаж получился хороший, – сказала она ровным голосом.
Взгляд Талли умолял: прости, пойми, но вслух она сказала только:
– На той неделе я начинаю вести утренние новости. Пока на замену, а там посмотрим.
«Так вот за что ты меня продала», – подумала Кейт, но тут же поняла, что произнести это вслух ни за что не решится. Вместо этого она сказала:
– Поздравляю.
Талли протянула ей стаканчик:
– Возьми, Кейти. Пожалуйста.
Кейт долго смотрела на нее, не говоря ни слова. Она страшно хотела, чтобы Талли извинилась по-настоящему, но и сама понимала, что не дождется даже короткого «прости». Так уж Талли устроена. Бог знает почему – надо думать, Дымка постаралась, – но Талли никогда не умела просить прощения. Такой вот странный шрам остался от душевных ран, нанесенных еще в детстве. После долгой паузы Кейт приняла стакан из ее рук.
– Спасибо.
Лицо Талли расплылось в улыбке. Она села рядом с Кейт и, не успев даже стул придвинуть к столу, начала говорить. Уже через несколько минут они обе смеялись в голос. Так уж бывает с лучшими подругами. Они как сестры или мамы – порой бесят, порой расстраивают, порой разбивают сердце, но всякий раз, стоит случиться беде, они тут как тут, могут поддержать и рассмешить даже в самую трудную минуту.
Глава двадцать вторая
Ничего хорошего этот год им не принес, и все же Кейт ни на минуту не забывала, что все могло сложиться куда хуже. В первые месяцы после возвращения из Германии она едва узнавала в этом почти чужом человеке своего мужа. Его мозг восстанавливался медленно, и он нередко выходил из себя, когда в очередной раз не мог вспомнить слово или уцепиться за промелькнувшую в голове мысль. Кейт провела много часов в реабилитационном центре: иногда участвовала в занятиях Джонни с врачами, иногда просто ждала его в вестибюле, держа Мару на руках.
Едва они вернулись домой, Мара почувствовала, что с папой что-то не так, и, сколько Кейт ее ни обнимала, сколько ни укачивала, успокаиваться не желала. Она часто просыпалась среди ночи и безутешно плакала, пока Кейт не забирала ее к себе в постель (миссис М., узнав об этом, лишь закатила глаза, достала сигарету, щелкнула зажигалкой и мрачно предрекла: «Еще пожалеешь»).
С приближением праздников Кейт старательно украсила все комнаты в доме, надеясь, что знакомые рождественские гирлянды и елочные игрушки помогут снова сплотить распадающуюся на части семью.
Во время традиционного часа «разговоров о своем», потягивая из бокала вино, она начала было говорить маме и тете Джорджии, что отлично справляется, но вдруг, не сдержавшись, разрыдалась.
Мама взяла ее за руку:
– Ничего, ничего, милая, поплачь, выплесни все, что накопилось.
Но Кейт слишком боялась того, что могло выплеснуться из нее наружу.
– Да все нормально, – сказала она. – Просто год выдался тяжелый.
В дверь позвонили, тетя Джорджия поднялась с дивана:
– Это, наверное, Рик и Келли.
Но это оказалась Талли. В своем белоснежном кашемировом пальто и идеально к нему подходящих брюках она выглядела просто шикарно. В руках у нее было подарков на три семьи, не меньше.
– Только не говорите, что начали «разговоры о своем» без меня. Если так, придется начать заново.
– Ты же говорила, что уезжаешь в Берлин? – отозвалась Кейт, жалея, что не накрасилась и не оделась получше.
– Ну и что теперь, Рождество пропускать? Вот еще.
Она свалила подарки под елкой и крепко обняла Кейт, которая лишь теперь поняла, как сильно соскучилась.
С приходом Талли ленивые «разговоры о своем» превратились в настоящую вечеринку. В час дня, когда давно было пора ставить индейку в духовку, мама и тетя Джорджия еще танцевали под «Аббу» и Элтона Джона, подпевая дурными голосами.
Кейт стояла у елки. Комната, казалось, наполнилась светом. И как у Талли получается запросто становиться душой любой компании? Может, дело в том, что она не занимается всякой унылой работой? Ни тебе уборки, ни готовки, ни стирки.
Когда на пороге показался Джонни, Кейт заметила, что он почти не хромает.
– Привет, – сказал он, подходя.
– Привет.
Все вокруг болтали и танцевали. Тетя Джорджия с Шоном, его девушкой и дядей Ральфом скакали под «Искривим время»[107]. Мама с папой разговаривали с Талли, которая держала на руках Мару, чуть покачиваясь под музыку.
Джонни наклонился и, порывшись под елкой, отыскал маленькую коробочку с чересчур большим красным бантом, завернутую в золотую и серебристую бумагу, из-под которой торчали липкие полоски скотча. Он вручил коробочку Кейт.
– Сейчас открыть?
Он кивнул.
Под бантом и несколькими слоями бумаги обнаружился синий бархатный футляр. Открыв его, Кейт охнула. Внутри лежали золотая цепочка и подвеска в форме сердца, украшенная бриллиантами.
– Джонни…
– Я в жизни натворил немало дел, Кейти, и обычно сам же за них расплачивался. Но в этот раз расплачиваться пришлось и тебе. Я знаю, как нелегко тебе дался этот год. И я хочу, чтобы ты знала: ты – единственное, что я в этой жизни сделал правильно.
Он достал цепочку из футляра и застегнул у нее на шее.
– Я вернусь на свою прежнюю работу. Больше тебе не придется за меня волноваться. Ты – моя душа, Кейти Скарлетт, и я всегда буду с тобой. Я люблю тебя.
У Кейт комок встал в горле.
– И я тебя люблю.
Пока она училась в колледже, о неостановимом течении времени Кейт напоминали вишневые деревья Квода. Их тонкие серо-коричневые ветви меняли наряд к наступлению каждого сезона. В восьмидесятые ту же роль играли фонарные столбы на мощенной булыжником улице перед Пайк-плейс-маркет. Как только на них появлялись флажки «С наступающими праздниками!», становилось ясно, что прошел еще один год.
В девяностые отсчитывать время можно было по смене причесок Талли. Новости Кейт смотрела каждое утро, пока кормила и купала Мару. Прически менялись дважды в год, точно по календарю. Сперва была короткая стрижка, как у Джейн Поли, потом элегантная растрепанность в стиле Мег Райан, затем стрижка пикси, с которой Талли казалась невероятно юной, и, наконец, самая модная и популярная стрижка в стране – «Рэйчел»