Талли поморщилась, поймав его взгляд.
– Надо было, наверное, иногда делать паузы, наслаждаться моментом. А я все неслась сломя голову.
– Ты не одна, Талли. У каждого человека в жизни есть другие люди. Есть семья.
– Ты, похоже, забыл про Дымку.
– А может, это ты про нее забыла?
– В смысле?
Он обернулся, взглянул на свою дочь и свою девушку – они держались за руки, одна учила другую ехать на роликах задом.
– Я столько лет потерял, прежде чем опомнился, понял, что у меня есть дочь, и решил ее отыскать.
– Ты всегда был оптимистом.
– В этом-то все и дело – ты тоже всегда была оптимисткой. – Наклонившись, он коротко поцеловал ее в щеку. – Продолжай зажигать мир, Талли, – сказал он и, развернувшись, зашагал прочь.
Эти же слова она много лет назад прочла в записке, которую нашла в его пустом доме. Но тогда, вглядываясь в буквы, темневшие на бумаге, не угадала скрытой за ними безысходности. Лишь теперь она понимала – эти слова служили одновременно поощрением и наказанием. Какой смысл зажигать мир, если не с кем насладиться его сиянием?
С чем Талли всегда справлялась хорошо, так это с игнорированием неприятных переживаний. Всю жизнь она успешно гнала от себя любые горести и плохие воспоминания, запирала их в каком-нибудь пыльном уголке подсознания, так далеко, что сама теряла из виду. Да, порой ей снились кошмары, и она просыпалась среди ночи в холодном поту, чувствуя, как проступают на маслянистой поверхности сознания эти подавленные эмоции, но едва начинался день, она заталкивала их обратно в темные, пыльные углы и делала вид, что навсегда стерла их из памяти.
И вдруг, впервые в жизни, она обнаружила, что не может забыть, не может замести свои воспоминания под ковер.
Чед. Эта внезапная встреча с ним в городе, успевшем за долгие годы стать родным, потрясла ее до основания. Сколького она не сказала ему, сколького не спросила.
С того дня прошло уже три месяца, а она все ловила себя на том, что перебирает в голове подробности их короткого разговора, препарирует его, точно патологоанатом, пытаясь отыскать хоть какие-то ключи к разгадке. Чед превратился для нее в символ всего, от чего ей пришлось отказаться. В дорожный указатель, мимо которого она проскочила на полном ходу.
Но сильнее всего ее мучили воспоминания о том, что он сказал про Дымку. «Ты не одна, Талли. У каждого человека есть семья». Его слова, кажется, звучали чуть по-другому, но суть от этого не менялась.
Эта мысль, точно раковая клетка, засела у нее в голове, неконтролируемо расползаясь во все стороны. Она все чаще думала о Дымке, по-настоящему думала о ней. Дымка уходила, да, но ведь и возвращалась – раз за разом, и на этом Талли теперь старалась сосредоточиться. Она знала, что это опасно – помнить только о хорошем, хотя было так много плохого, и все же не могла не задаваться вопросом: что, если она совершила ошибку? Так усердно ненавидела мать, так старательно стирала из памяти связанные с ней разочарования, что ни разу не задумалась, почему Дымка вновь и вновь возвращалась за ней.
Эта мысль, эта невысказанная надежда не помещалась в пыльных углах подсознания, все время норовила выскочить на свет из темноты.
В конце концов, бросив попытки сбежать от этой навязчивой идеи, Талли принялась целенаправленно ее обдумывать. И в итоге решила предпринять странное и опасное путешествие. Она взяла две недели отпуска, сказала всем, что едет отдыхать, собрала чемодан и села в самолет.
Меньше чем через восемь часов она оказалась на Бейнбридже, и сверкающий черный лимузин помчал ее к дому Райанов.
Она постояла несколько мгновений на подъездной дорожке, прислушиваясь к удаляющемуся шороху колес. Из-за дома доносился плеск волн, которые лениво облизывали усыпанный мелкой галькой пляж на заднем дворе. Похоже, сейчас прилив. Этим прекрасным летним вечером старый дом Райанов казался идиллической картинкой из альбома о счастливой жизни. На крыше карамельно блестела покрытая свежим слоем краски дранка, а белые оконные наличники ослепительно сияли на солнце. Двор буйно цвел, куда ни посмотри – везде вспышки ярких красок. Разбросанные повсюду игрушки и велосипеды напомнили Талли о прошлом, о тех давно ушедших днях, когда они были девчонками с улицы Светлячков. И велосипеды казались им коврами-самолетами, которые способны унести в другой мир.
Да ладно тебе, Кейти. Отпусти руль.
Талли улыбнулась. Она много лет не вспоминала о лете 1974-го. О начале всего. Знакомство с Кейт перевернуло ее жизнь, и все потому, что они решились открыться друг другу, решились произнести: «Я хочу с тобой дружить».
Она подошла к двери по дорожке, исчерканной полосами сорной травы. Едва ступив на крыльцо, она уже слышала шум, доносящийся изнутри. Это ее ничуть не удивило. Если верить Кейт, вся первая половина 2003-го была кромешным хаосом. Вместо того чтобы потихоньку превращаться из ребенка в подростка, Мара очертя голову нырнула в омут переходного возраста. А близнецы из шумных и вездесущих малышей успели вырасти в еще более шумных и крушащих все на своем пути пятилеток. Казалось, каждый раз, когда Талли звонила, Кейт надо было кого-то куда-то везти.
Талли нажала на кнопку звонка. Обычно она просто открывала дверь и входила, но обычно-то ее ждали. А эту поездку она запланировала в такой спешке, что даже не успела предупредить о своем визите. Если честно, она и сама не верила, что доберется сюда, думала, струсит по дороге. Но гляди ж ты.
По дому прогрохотали шаги. Дверь распахнулась, на пороге появилась Мара.
– Тетя Талли! – завопила она и бросилась к ней.
Талли поймала свою крестницу и крепко прижала ее к себе. Наконец разомкнув объятия, она в легком замешательстве взглянула на девочку, стоявшую перед ней. Прошло каких-то семь или восемь месяцев с их последней встречи – всего ничего, – а между тем Мару было не узнать. Она вымахала выше Талли, почти превратилась в женщину – с молочно-белой кожей, выразительными карими глазами, густыми черными волосами, которые волнами спадали по спине, и умопомрачительными скулами.
– Мара Роуз, – сказала Талли, – да ты совсем взрослая стала. И какая красавица! Ты в модели не думала пойти?
Мара улыбнулась, и красота ее засияла еще ярче.
– Серьезно? Мама все думает, я маленькая.
Талли рассмеялась.
– Ты, моя милая, какая угодно, но только не маленькая.
Прежде чем она успела что-то добавить, на лестнице показался Джонни – в каждой руке по извивающемуся близнецу. Увидев Талли, он замер на полпути. Затем улыбнулся:
– Мара, не надо было ее впускать. Она с чемоданом.
Талли, рассмеявшись, закрыла за собой дверь.
– Кейти! – проорал Джонни, оборачиваясь. – Иди сюда. Не поверишь, кого к нам занесло.
Опустив мальчиков на пол в гостиной, он подошел к Талли и обнял ее. А она все не могла перестать думать, как это приятно – прижиматься к другому человеку. Давненько ей не приходилось этого делать.
– Талли!
Голос Кейт перекрыл все прочие звуки в доме; она торопливо сбежала вниз по лестнице и набросилась на Талли с объятиями. Отстранившись, сказала с улыбкой:
– А теперь выкладывай, какого черта ты тут делаешь. Разве не знаешь, что мне нужно время на подготовку к твоему приезду? Теперь будешь мне читать лекции: корни пора осветлять, по волосам ножницы плачут.
– Да-да, и накраситься бы не помешало. Но я тебе могу устроить преображение. Это я умею. Что поделаешь, талант.
Они засмеялись, утопая в общих воспоминаниях.
Кейт повела Талли к дивану, и больше часа они проболтали, пересказывая друг другу последние новости, а чемодан Талли все это время стоял у двери, точно телохранитель. Около трех переместились на задний двор, где Мара и близнецы тут же принялись сражаться с Кейт за внимание Талли. Когда начало темнеть, Джонни развел огонь в барбекю, и вскоре все расселись за столом прямо на улице, на берегу безмятежного залива, под звездным куполом, и Талли впервые за много месяцев попробовала домашнюю еду. Потом они с близнецами играли в настольные игры. Когда Кейт и Джонни ушли наверх укладывать мальчиков спать, Талли и Мара остались сидеть во дворе, завернувшись в знаменитые вязаные пледы Маларки.
– А каково это, быть известной?
Талли уже много лет не думала об этом, привыкла принимать свою славу как должное.
– Круто, если честно. В ресторанах всегда дают лучший столик, можно без проблем попасть в самые модные заведения, и тебе вечно присылают кучу подарков. Все тебя ждут. К тому же я журналистка, а не какая-нибудь кинозвезда, так что папарацци меня особенно не мучают.
– А вечеринки?
Талли улыбнулась:
– Я давно уже потеряла вкус к вечеринкам, но приглашают постоянно. И не забывай про одежду. Дизайнеры то и дело присылают мне платья. Просто так, лишь бы я надела.
– Ого, – сказала Мара. – Офигенно.
Позади них скрипнула, затем с грохотом захлопнулась дверь. Раздался треск, будто что-то, вроде бы стол, протащили по полу веранды. А потом заиграла музыка. Джимми Баффет, «Маргаритавиль»[115].
– Ну ты понимаешь, что это значит, – сказала Кейт, подходя к ним с двумя «маргаритами» в руках.
Мара тут же начала ныть:
– Мне еще рано ложиться, я не маленькая. И в школу не вставать. Завтра нет занятий.
– Пора спать, малыш, – ответила Кейт, протягивая Талли бокал.
Когда Мара возмущенно повернулась к Талли – мол, видишь, она думает, я маленькая, – та невольно рассмеялась.
– Мы с твоей мамой тоже когда-то торопились вырасти. По ночам сбегали из дома и воровали у моей мамы…
– Талли! – резко оборвала ее Кейт. – Маре неинтересно слушать эти старые байки.
– Моя мама по ночам сбегала из дома? А бабушка что?
– А бабушка посадила ее под домашний арест! И заставила носить одежду с распродажи в супермаркете, – ответила Талли.
Мара содрогнулась от одной мысли о таком ужасе.
– Да-да, из чистого полиэстера, – подтвердила Кейт. – Я все лето боялась подходить к открытому огню.