Она не указала на него оператору, никак его не прокомментировала.
Толстый Боб не отходил от нее ни на шаг, снимал каждую минуту ее пребывания в этом чудовищном месте.
Сделав шаг к закрытой двери сразу за кухней, Талли постучала и открыла ее, явив миру самую омерзительную ванную на планете. С грохотом захлопнув эту дверь, она направилась к следующей. Постучала дважды, повернула ручку. Спальня, и без того крохотная, казалась еще меньше, потому что была завалена кучами грязной и мятой одежды. На прикроватной тумбочке стояли три пустые полуторалитровые бутылки из-под дешевого джина.
Мать Талли, укрывшись истрепанным синим одеялом, лежала в позе эмбриона на неубранной кровати.
Талли наклонилась к ней и сразу увидела, сколько на ее лице появилось морщин, какой нездоровый цвет приобрела кожа.
– Дымка?
Она позвала ее раза три или четыре, но ответа так и не дождалась. Протянув руку, принялась трясти мать за плечо, сперва тихонько, затем все сильнее и сильнее.
– Дымка!
Толстый Боб изготовился к съемке, направил камеру на женщину, лежащую на постели.
Она медленно открыла глаза – мутные и пустые. Прошло много времени, прежде чем она смогла сфокусировать взгляд.
– Таллула?
– Привет, Дымка.
– Талли, – сказала она, будто вспомнив вдруг, что дочь не любит, когда ее называют полным именем. – Что ты здесь делаешь? И что это за хрен с камерой?
– Я тебя искала.
Дымка медленно села в кровати, запустила руку в засаленный карман, достала сигарету. Пока она пыталась прикурить, Талли заметила, как сильно дрожат ее руки. Поднести зажигалку к кончику сигареты вышло только с третьей попытки.
– Я думала, ты в Нью-Йорке, ищешь славу и богатство. – Она бросила затравленный взгляд на камеру.
– Уже нашла. И то и другое, – сказала Талли, не в силах скрыть гордость. Как же она злилась на себя за то, что после стольких лет, после стольких разочарований все еще жаждала одобрения матери. – Давно ты здесь живешь?
– А тебе какое дело? Пока ты наслаждаешься жизнью, я тут гнию заживо.
Талли разглядывала мать – ее грязные спутанные волосы, уже наполовину седые; мешковатые, сто лет не стиранные штаны, разлохматившиеся понизу; затасканную фланелевую рубашку, застегнутую сикось-накось. И ее лицо. Немытое, покрытое морщинами, землистое от курения и алкоголя, от беспросветной жизни. Ей едва исполнилось шестьдесят, но выглядела она на все семьдесят пять. Прежняя ее хрупкая красота давно погибла, изъеденная десятилетиями злоупотреблений.
– Поверить не могу, что тебе нравится такая жизнь. Даже для тебя…
– Даже для меня, говоришь? Чего ради ты явилась, Талли?
– Ты моя мать.
– Никакая я не мать, и мы обе это знаем. – Дымка прокашлялась, глядя в сторону. – Мне надо отсюда убраться. Может, я у тебя поживу пару дней? Помоюсь хоть. Поем.
Талли, услышав эти слова, почувствовала, как встрепенулась душа, и тут же возненавидела себя за это. Она годами ждала, что мать вернется, захочет жить с ней, но прекрасно понимала, как опасно верить этому чувству.
– Ладно.
– Серьезно?
Удивления, написанного на лице Дымки, было достаточно, чтобы понять, как мало мать и дочь доверяли друг другу.
– Серьезно.
Ровно на одно мгновение Талли забыла про камеру. Она посмела вообразить невозможное: что они, две едва знакомые женщины, действительно станут матерью и дочерью.
– Пойдем, Дымка, провожу тебя в машину.
Талли знала – рассчитывать на то, чтобы наладить отношения с матерью, не стоит, и все же не могла перестать упиваться этой надеждой, от которой так приятно кружилась голова. А что, если у нее и вправду появится семья?
Камера запечатлевала все: ее надежды, желания, страхи. По пути домой, пока Дымка спала, развалившись в углу фургона, Талли изливала душу перед стеклянным глазом. Она отвечала на вопросы Джонни как никогда откровенно, впервые в жизни рассказывая о боли, которую причиняла ей пропащая мать.
Теперь, впрочем, она нашла новое слово, чтобы описать ее.
Зависимая.
Сколько Талли себя помнила, Дымка всегда употребляла наркотики, или пила, или совмещала то и другое.
Чем больше она об этом думала, тем крепче убеждала себя в том, что именно здесь кроется причина всех их горестей.
Если найти хорошую клинику и помочь матери пройти программу реабилитации, может быть, у них получится начать сначала. Она уверилась в этом настолько, что даже позвонила своему боссу на CBS и попросила продлить отпуск – должна ведь дочь сопровождать свою многострадальную мать на пути к выздоровлению.
– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил Джонни, когда она повесила трубку.
Они сидели в гостиной шикарного многокомнатного номера в отеле «Фэйрмонт Олимпик» в Сиэтле. Толстый Боб снимал их разговор, расположившись в мягком кресле у окна. В комнате негде было ступить из-за съемочного оборудования, вокруг дивана теснились огромные прожекторы, создавая что-то вроде импровизированной студии. Мара читала книгу, свернувшись клубком в соседнем кресле.
– Я ей нужна, – только и сказала Талли.
Джонни ничего не ответил, лишь пожал плечами, вглядываясь в ее лицо.
– Ну ладно, я, пожалуй, спать. – Она поднялась, растягивая затекшие мышцы, и добавила, глядя на Толстого Боба: – На сегодня все. Иди выспись хорошенько. Завтра начинаем в восемь.
Толстый Боб кивнул, сложил оборудование и отправился к себе в номер.
– Можно я буду ночевать у тети Талли? – спросила Мара, уронив книгу на пол.
– Я не возражаю, – ответил Джонни. – Если Талли не против.
– Бог с тобой. Пижамная вечеринка с моей любимой крестницей – это ли не лучший финал тяжелого дня?
Когда Джонни ушел к себе, Талли взяла на себя роль заботливой мамочки: напомнила Маре почистить зубы, умыться и переодеться в пижаму.
– Я уже не ношу пижаму, не маленькая, – парировала Мара, но, забравшись в кровать, прижалась к Талли, совсем как делала раньше, каких-то два-три года назад, когда была еще малышкой.
– Это все так круто, тетя Талли, – сонно пробормотала она. – Я тоже стану телезвездой, когда вырасту.
– Не сомневаюсь.
– Если только мама разрешит. А это вряд ли.
– Ты на что это намекаешь?
– Мама мне ничего не разрешает.
– Ты ведь знаешь, что твоя мама – моя лучшая подруга?
– Ага, – нехотя признала Мара.
– И как ты думаешь – почему?
Мара посмотрела ей в глаза.
– Почему?
– Потому что твоя мама круче всех.
Мара скорчила гримасу:
– Да ну. Она сроду ничего крутого не делала.
Талли покачала головой:
– Мара, мама тебя любит несмотря ни на что и гордится тобой. Поверь мне, принцесса, круче этого нет ничего на свете.
Следующим утром Талли проснулась рано и тут же решила заглянуть в комнату напротив. Несколько секунд она постояла, собираясь с духом, затем постучала. Не услышав ответа, осторожно толкнула дверь.
Ее мать еще спала.
Улыбнувшись, она вышла из номера, тихонько притворив за собой дверь. Остановившись напротив комнаты Джонни, она постучала.
Он открыл почти сразу – с волос на махровый отельный халат капала вода.
– Я думал, мы в восемь начинаем.
– Так и есть. Я просто собираюсь выйти купить Дымке какую-нибудь нормальную одежду для клиники и заодно взять нам завтрак. Мара еще спит.
Джонни нахмурился:
– Что-то ты разогналась, Талли. Магазины еще не открылись даже.
– Я всегда гоню, ты же знаешь. К тому же для Таллулы Харт все открыто круглосуточно. Одно из преимуществ моей жизни. У тебя есть ключ от моего номера?
– Ага. Встретимся там. Смотри осторожно.
Не обращая внимания на нотки беспокойства в его голосе, Талли отправилась на Пайк-плейс-маркет и накупила круассанов, пончиков и булочек с корицей. Дымке не помешает набрать пару килограммов. Следующей ее остановкой был магазин «Ла Дольче», там она выбрала для матери джинсы, футболки, обувь, нижнее белье и самую теплую куртку, какую только сумела найти. К девяти она уже вернулась в отель.
– Я дома! – выкрикнула она, ногой захлопывая дверь. – И не с пустыми руками.
Бросив пакеты с одеждой на диван, она принялась выгружать булки и пончики на столик в гостиной.
Толстый Боб сидел в углу, снимая ее на камеру.
Она улыбнулась своей самой широкой улыбкой.
– Моей матери нужно набрать вес. Это должно помочь. И я заказала в «Старбаксе» все разновидности кофе, какие у них были. Понятия не имею, что она любит.
Джонни сидел на диване. Вид у него был какой-то пришибленный.
– Все унылые, как на похоронах, ей-богу. – Талли подошла к двери в спальню матери и постучала: – Дымка?
Ответа не было.
Она постучала снова:
– Дымка? Ты в душе? Я захожу.
Открыв дверь, она первым делом обратила внимание на запах сигарет и распахнутое окно. Постель была пуста.
– Дымка?
Талли зашла в ванную. Во влажном воздухе еще висело мутное облако пара, на полу валялись как попало мохнатые полотенца, в раковине – перемазанные грязью маленькие полотенчики для лица и рук.
Талли, пятясь, медленно вышла из ванной, повернулась к Джонни и камере:
– Она ушла?
– С полчаса назад. Я пытался ее остановить.
Мать снова предала ее, и Талли сама не верила тому, какой чудовищной болью это отозвалось в ее сердце, – будто ей снова десять, будто ее снова бросили на улице. Никчемную, никому не нужную маленькую девочку.
Подошел Джонни, обнял ее, прижал к себе. Она хотела спросить почему, что с ней не так, за что рано или поздно все ее бросают, но слова застряли в горле. Она слишком долго прижималась к нему, принимая его утешения. Он гладил ее по голове, шептал ей на ухо «тихо, тихо», точно ребенку.
В конце концов она все же вспомнила, где находится, отстранилась, вымученно улыбнулась на камеру:
– Ну что ж. Конец фильма. Снято, Боб.
Обогнув Джонни, она зашла в свою комнату. Из душа доносилось пение Мары. В глазах защипало, но она сдержала слезы. Больше мать ее никогда не ранит, она этого не допустит. Глупо было надеяться, что может быть иначе.