Кейт медленно досчитала до десяти, успокоилась достаточно, чтобы вдохнуть, и открыла глаза.
Дети стояли напротив, кто со скучающим видом (мальчики), кто с сердитым (Мара).
Кейт с трудом сглотнула. Она справится.
– Ты собираешься что-то говорить или как? – взвилась Мара. – Потому что если ты просто будешь сидеть и пялиться, то я наверх пойду.
– Мара, ну твою же… – Джонни собрался было встать, но Кейт положила руку ему на бедро.
– Сядь, Мара, – сказала она, удивившись тому, как буднично звучит ее голос. – Мальчики, вы тоже.
Близнецы одинаковыми грудами плюхнулись на ковер, точно марионетки, которым отрезали веревочки.
– Я постою, – заявила Мара и, выставив бедро, скрестила на груди руки. В ее взгляде читалось привычное «ты мне не указ», и Кейт даже укололо ностальгией.
– Помните, я в пятницу ездила в город? – начала она, чувствуя, как заколотилось в груди сердце и перехватило дыхание. – Так вот, я была у врача.
Лукас прошептал что-то на ухо Уильяму, тот ухмыльнулся и толкнул брата.
Мара с тоской посмотрела на лестницу.
Кейт сжала руку Джонни.
– В общем, волноваться не о чем, но я… заболела.
Все трое разом взглянули на нее.
– Только не переживайте. Мне сделают операцию, а потом придется полечиться, и все будет хорошо. Я, наверное, несколько недель буду сильно уставать, но это ничего страшного.
– Обещаешь, что все будет хорошо? – спросил Лукас, глядя на нее открытым, искренним взглядом, в котором читался лишь легкий намек на страх.
Кейт хотела ответить: да, конечно, но такое обещание они запомнят.
Уильям закатил глаза и пихнул брата локтем:
– Ну мама же сказала, что будет. А в больницу можно вместо школы ездить?
– Да, – ответила Кейт, умудрившись даже улыбнуться.
Лукас первым бросился ей в объятия.
– Я тебя люблю, мамочка, – прошептал он. Кейт так долго прижимала его к себе, что он начал вырываться. То же повторилось и с Уильямом. Затем они оба одновременно развернулись и бросились к лестнице.
– А кино вы досматривать не будете? – спросила Кейт.
– Не-а, – ответил Лукас. – Мы в свою комнату пошли.
Кейт бросила беспокойный взгляд на Джонни, который уже начал вставать.
– А может, в баскетбол сыграем?
Близнецы радостно согласились и вместе с отцом вышли во двор.
Наконец Кейт взглянула на Мару.
– У тебя рак, да? – спросила та после долгой паузы.
– Да.
– У миз Мерфи был рак в том году, и она вылечилась. И тетя Джорджия тоже.
– Именно.
У Мары задрожали губы. Несмотря на свой высокий рост, на деланую искушенность, на макияж, она вновь казалась маленькой девочкой, которая просит маму не выключать на ночь свет. Заламывая руки, она подошла к дивану.
– Ты ведь тоже вылечишься, правда?
Четвертая стадия. Уже распространился. Поздно спохватились. Кейт отогнала эти мысли прочь. Ничего хорошего они не принесут. Надо надеяться на лучшее.
– Да. Врачи говорят, что я молодая и здоровая, так что должно получиться.
Мара легла на диван, придвинулась вплотную и положила голову Кейт на колени.
– Я о тебе позабочусь, мам.
Закрыв глаза, Кейт гладила дочь по волосам. Казалось, только вчера она держала ее на руках и укачивала перед сном, только вчера Мара забиралась ей на колени и рыдала об умершей золотой рыбке.
Господи, пожалуйста, взмолилась она, позволь мне дожить до того дня, когда мы станем подругами…
Она тяжело сглотнула.
– Я знаю, родная.
Девчонки с улицы Светлячков…
Кейт снится 1974-й, она снова школьница, снова вместе с лучшей подругой мчится на велосипеде сквозь темноту, настолько густую, что сама себе кажется невидимой. Улица оживает перед глазами в мельчайших подробностях – петляет серой асфальтовой лентой между травянистых склонов, а в канавах по обе стороны стоит темная, мутная вода. Когда-то давно, еще до того, как они познакомились, ей казалось, что эта улица и не ведет никуда – так, обычная проселочная дорога, названная в честь насекомых, которых сроду не видывали среди непролазной зелени и необъятной синевы этих мест. А потом они посмотрели на эту дорогу глазами друг друга…
Отпусти руль, Кейти. Бог трусливых не любит.
Вздрогнув, Кейт проснулась с мокрыми от слез щеками. Лежа в кровати с открытыми глазами, она прислушивалась к гулу снежной бури за окном. За последнюю неделю она совершенно разучилась отделять себя от своих воспоминаний. Слишком часто во сне она возвращалась на улицу Светлячков, и в этом не было ничего удивительного.
Лучшие подруги навеки.
Вот что они пообещали друг другу много лет назад и ведь всерьез полагали, что это навеки: представляли, как старухами будут вместе сидеть в креслах-качалках на скрипучей веранде, вспоминать былые времена и весело хохотать.
Она, конечно, давно осознала свою ошибку. Вот уже год твердила себе, что все в порядке, что вполне можно обойтись и без лучшей подруги. Иногда у нее даже получалось в это поверить.
А потом она слышала музыку. Их музыку. Вчера в супермаркете у овощного прилавка ее настигла дурацкая магазинная версия песни «У тебя есть друг», и она вдруг расплакалась – прямо над ящиком редиса.
Она откинула одеяло и осторожно, старясь не потревожить спящего подле нее мужа, выбралась из кровати. На мгновение замерла, разглядывая его в полутьме. Даже во сне он выглядел встревоженным.
Она взяла телефон, вышла из спальни и, пройдя по залитому тишиной коридору, ступила на веранду. Постояла, вглядываясь в бушующую непогоду, собираясь с духом. Затем набрала номер, такой знакомый, и все думала, что же скажет своей бывшей лучшей подруге, как начнет их первый разговор после многих месяцев молчания. Неделя была такая дурацкая… Жизнь на глазах разваливается… А может быть, просто: Ты мне нужна.
Где-то на другом берегу темного, бушующего залива звонил телефон.
Долго звонил.
Услышав щелчок автоответчика, Кейт попыталась уместить всю свою тоску в слова, казавшиеся для этого слишком обыденными и пустыми.
– Привет, Тал. Это я, Кейт. Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться…
Небо взорвалось громом, несколько раз подряд полыхнула молния. В трубке раздался еще один щелчок.
– Талли? Ты меня слышишь? Талли?
Ответа не было.
Кейт вздохнула и добавила:
– Ты мне нужна, Талли. Позвони мне на мобильный.
И тут электричество вдруг пропало, а вместе с ним и телефонное соединение. Запищали короткие гудки.
Кейт постаралась не воспринимать это как знак судьбы. Вернувшись в дом, она зажгла свечу в гостиной. Сегодня ей предстояла операция, и она решила сделать что-нибудь особенное для каждого члена своей семьи – оставить небольшое напоминание о себе. Для Уильяма она отыскала давно потерянный диск с «Корпорацией монстров». Лукасу собрала в больницу целую сумку его любимых угощений. Зарядила телефон Мары и положила рядом с кроватью, зная, что дочери будет ужасно одиноко, если она не сможет позвонить никому из друзей. Все ключи в доме пометила ярлычками и оставила на кухонном столе для Джонни. Он их вечно теряет.
Не сумев придумать, что бы еще сделать для своей семьи, она подошла к окну и стала смотреть, как стихает буря. Умытый мир медленно наполнялся светом. Угольно-черные тучи обернулись белыми облаками, подернулись розовым перламутром. Небоскребы Сиэтла, теснящиеся под рассветным солнцем, сияли как новенькие.
Несколько часов спустя муж и дети начали собираться вокруг нее. Они вместе позавтракали, отнесли в машину ее вещи, и все это время Кейт то и дело посматривала на телефон, ожидая звонка.
Даже шесть недель спустя, когда врачи, отнявшие ей грудь, уже начали вливать в ее вены яд и до красноты, до ожогов облучать ее тело, она продолжала ждать.
Второго января Талли вернулась в свою пустую холодную квартиру.
– Как всегда, – с горечью пробормотала она и сунула чаевые швейцару, затащившему ее огромные дорогие чемоданы в спальню.
Швейцар ушел, а она осталась стоять посреди комнаты, не зная толком, что теперь делать. Был понедельник, девять вечера. Все нормальные люди сидели дома с семьями. Завтра она вернется к работе, снова растворится в ежедневной суматохе своей империи. Это поможет наконец выбросить из головы назойливые мысли, которые преследовали ее все праздники, достали и на краю света – вполне буквально. День благодарения, Рождество и Новый год она провела в Антарктиде – сидела в тесном кругу у обогревателя, вместе со всеми пела песни, пила вино. Стороннему наблюдателю – в роли которого выступала камера, фиксировавшая каждую секунду, – она казалась вполне счастливой.
Но слишком уж часто, забравшись в пуховый спальник в варежках и шапке, она не могла уснуть, потому что в голове крутились старые песни, от которых слезы наворачивались на глаза. Несколько раз, проснувшись, она обнаруживала на щеках корки льда.
Швырнув сумку на диван, она взглянула на часы – дисплей, мигая, показывал 5:55. Видно, электричество отключали, пока ее не было.
Она налила себе бокал вина, взяла листок бумаги и ручку и уселась за стол. Цифры на автоответчике тоже мигали.
– Шикарно.
Теперь не узнать, кто звонил после отключения. Нажав на кнопку, она принялась за долгое, утомительное прослушивание сообщений. Дослушав примерно до середины, записала, что надо бы договориться с ассистенткой по поводу голосовой почты.
Она уже едва обращала внимание на бормотание автоответчика, когда раздался голос Кейт.
– Привет, Тал. Это я, Кейт.
Талли резко выпрямилась и нажала на перемотку.
– Привет, Тал. Это я, Кейт. Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться…
Громкий щелчок. Затем:
– Талли? Ты меня слышишь? Талли?
Снова щелчок и короткие гудки. Кейт повесила трубку.
Вот и все. Это оказалось последнее сообщение. Других не было.
Талли испытала столь острое разочарование, что невольно дернулась. Она без конца слушала сообщение, перематывала назад и включала снова, пока не перестала замечать хоть что-то, кроме обвиняющего тона Кейт.