Вина обрушилась на Талли, едва не сбила с ног. Как она не поняла, что у Кейт что-то случилось? Почему просто не перезвонила? Упущенное время уже не вернуть.
– О боже. Мне надо было…
– Сейчас уже неважно, – прервала ее миссис М.
Джонни, кивнув, продолжил:
– Опухоль дала метастазы. Вчера ночью у нее случилось небольшое кровоизлияние в мозг. Ее сразу повезли в операционную, но оказалось, что сделать уже ничего нельзя. – Его голос надломился.
Миссис М. сжала его ладонь.
– Рак добрался до мозга.
Талли всегда была уверена, что знает, каков он, настоящий страх – она испугалась не на шутку в десять лет, когда потерялась в толпе на улице Сиэтла, жутко боялась за Кейти, когда у той был выкидыш, за Джонни, когда его ранило в Ираке, – но чувствовать такой леденящий ужас ей прежде не доводилось.
– Хотите сказать…
– Она умирает, – тихо договорила миссис М.
Талли замотала головой, не находя слов.
– Г-где она? – Голос ее звучал отрывисто, сбивчиво. – Мне надо с ней увидеться.
Джонни и миссис М. переглянулись.
– Что? – спросила Талли.
– К ней пускают строго по одному, – сказала миссис М. – Сейчас у нее Бад. Пойду его позову.
Как только миссис М. ушла, Джонни встал и подошел к ней почти вплотную.
– Она совсем ослабла, Тал. И не всегда в себе из-за метастазов в мозге. В основном она в сознании, но бывает и… плохо.
– В каком смысле? – не поняла Талли.
– В такой момент она может тебя не узнать.
Путь в палату Кейт показался Талли самой длинной дорогой в жизни. Мимо, тихонько переговариваясь, проходили люди, но никогда прежде она не чувствовала себя такой одинокой. Джонни проводил ее до двери и остановился.
Талли кивнула, собираясь с силами, и вошла.
Закрыв за собой дверь, она растянула уголки губ, соорудила на лице нечто настолько похожее на улыбку, насколько позволяли обстоятельства, и приблизилась к кровати, на которой, полусидя, спала ее подруга – поломанная кукла среди белоснежных простыней и подушек. Ее голова – безволосый, безбровый бледный овал – едва выделялась на фоне наволочки.
– Кейт? – тихонько позвала Талли. И, услышав собственный голос, невольно вздрогнула. В этой палате он казался слишком громким, слишком живым.
Кейт открыла глаза и тут же снова превратилась в женщину, которую помнила Талли, в девочку, чьей подругой она обещала остаться навеки.
Отпусти руль, Кейти. И полетишь.
Как это случилось? Почему, после стольких лет дружбы, они поссорились?
– Прости меня, Кейти, – прошептала она, и собственные слова показались ей такими ничтожными. Всю жизнь она держала эти жалкие два слова при себе, прятала в сердце, точно развалилась бы на части, выпустив их наружу. Мать заставила ее усвоить немало уроков, но почему именно за этот, самый губительный, она уцепилась обеими руками? И почему просто не перезвонила, услышав на автоответчике голос Кейт?
– Прости меня, – повторила она, чувствуя, как щиплет в глазах.
Кейт не улыбнулась, ни единым жестом не выдала радости или удивления. Даже эти извинения – пусть запоздалые, уже ненужные – не вызвали никакой реакции.
– Пожалуйста, скажи, что помнишь меня.
Кейт не отрывала от нее неподвижного взгляда.
Талли протянула руку, провела тыльной стороной ладони по теплой щеке Кейт.
– Это Талли, твоя сволочная бывшая подруга. Прости, прости меня за то, как я с тобой поступила. Мне давно надо было это сказать. – Она издала тихий возглас отчаяния. Если Кейт не вспомнит ее, не вспомнит их дружбы, ей этого не вынести. – Помню, как мы с тобой познакомились, Кейт Маларки Райан. Ты была первым человеком, который захотел узнать меня по-настоящему. Я, естественно, сперва по-свински с тобой обращалась, но потом меня изнасиловали, и ты оказалась рядом. – На нее обрушился поток воспоминаний, она утерла слезы. – Думаешь: опять она говорит о себе, как обычно, да? А вот и нет, тебя я тоже помню, Кейти, каждую секунду. Помню, как ты читала «Историю любви» и не могла понять, что такое «мудила», – такого слова не было в словаре… Как ты меня уверяла, что никогда не станешь целоваться с языком, потому что это фу. – Талли взяла ее за руку, с трудом сохраняя самообладание. Вся их жизнь уместилась в этой палате. – Какие мы были молодые, Кейти. Не то что теперь. Помнишь, мне тогда пришлось уехать из Снохомиша, и мы друг другу слали миллионы писем? И подписывались «подруги навеки» или «лучшие подруги навсегда». Как там было…
Талли не спеша пересказывала историю их общей жизни, порой даже смеялась – когда вспоминала, как они катались на велосипедах с Саммер-Хилла или как убегали от полиции и угодили в участок.
– О, вот это ты точно не могла забыть. Помнишь, как мы пошли смотреть «Пита и его дракона», думали, это какой-то приключенческий фильм, а оказалось – мультик? Мы были старше всех в зале, а когда вышли, во все горло распевали «Мы с тобой против всего мира»[132] и клялись, что так будет всегда…
– Хватит.
Талли охнула от неожиданности.
В глазах у Кейт стояли слезы, блестящие дорожки тянулись по вискам. На подушке уже темнели серыми заплатками пятна влаги.
– Талли, – сказала она тихим, сдавленным голосом, – как ты могла подумать, что я тебя забуду?
От облегчения у Талли подкосились ноги.
– Привет, – сказала она. – Необязательно было заходить так далеко, чтобы привлечь мое внимание. – Она прикоснулась к лысой голове подруги, погладила кончиками пальцев мягкую, младенческую кожу. – Могла бы просто позвонить.
– Я звонила.
Талли вздрогнула.
– Прости меня, Кейти. Я…
– Сволочь ты. – Кейт устало улыбнулась, – и я всегда это знала. Но и сама хороша, могла бы перезвонить. Похоже, нельзя тридцать лет дружить и ни единого разочка не разбить друг другу сердце.
– Еще какая сволочь, – с тоской подтвердила Талли, глаза ее опять наполнились слезами. – Надо было позвонить тебе. Я просто… – Она не знала толком, что сказать, как объяснить, что где-то глубоко внутри нее зияет черный разлом.
– Не надо поминать прошлое, ладно?
– Значит, будем думать о будущем, – сказала Талли, и эти слова, холодные и острые, точно металлическая стружка, укололи язык.
– Нет, – возразила Кейт, – у нас осталось только настоящее.
– Я пару месяцев назад делала передачу о раке груди. В Онтарио есть один врач, он чудеса творит с помощью какого-то нового лекарства. Я ему позвоню.
– Хватит с меня лекарств. Как меня только ни лечили, ничего не сработало. Просто… побудь со мной.
Талли сделала шаг назад.
– Сидеть и смотреть, как ты умираешь? Ты это мне предлагаешь? Потому что ни хрена подобного. Я этого делать не стану.
Кейт, слабо улыбаясь, смотрела на нее с кровати.
– Ничего другого тебе не остается, Талли.
– Но…
– Ты серьезно думаешь, что Джонни вот просто так взял и сдался? Ты же знаешь моего мужа. Вы с ним похожи, и денег у нас не сильно меньше твоего. За последние полгода я побывала на приеме у всех врачей мира. Пробовала и традиционную медицину, и альтернативную, и натуропатию. Даже к какому-то целителю в джунгли ездила. У меня дети – я все сделала, чтобы выздороветь ради них. Но ничего не помогло.
– И что же мне делать?
Кейт улыбнулась почти как раньше.
– Типичная Талли. Я тут умираю, а она спрашивает, чем ей заняться. – Она рассмеялась.
– Не смешно.
– Я сама не понимаю, как через это пройти.
Талли утерла глаза. Мысль о том, что скрывается за этими словами, давила на плечи.
– Так же, как мы проходили через все остальное, Кейти. Вместе.
Из палаты Талли вышла глубоко потрясенной. Издав короткий возглас, нечто вроде судорожного вздоха, она прижала ладонь ко рту.
– Невозможно такое удержать в себе, – сказала миссис М., подходя к ней.
– Но и выпустить невозможно.
– Я знаю. – Голос миссис М. дрогнул, замер на полуслове. – Просто люби ее. И будь с ней. Ничего другого не остается. Поверь мне, я сама столько плакала, спорила и торговалась с Богом, умоляла врачей, чтобы дали надежду. Но что уж теперь. Она больше всего за детей переживает. Особенно за Мару. Им всем тяжко пришлось, ну, ты понимаешь, а Мара, та как будто отключилась. Ни слез, ни скандалов. Сидит только, музыку слушает.
Вернувшись в приемную, они обнаружили, что там пусто.
Миссис М. посмотрела на часы:
– В кафе пошли. Хочешь с нами?
– Нет, спасибо, я лучше воздухом подышу.
Миссис М. кивнула.
– Хорошо, что ты вернулась, Талли. Я по тебе скучала.
– Надо было мне послушаться вашего совета и позвонить.
– Сейчас ты здесь. И это главное. – Похлопав Талли по плечу, она вышла из приемной.
На улице Талли с удивлением обнаружила, что еще светло, тепло, светит солнце. Казалось почему-то, что это неправильно – как солнце может светить, когда Кейт умирает там, на своей узкой постели? Она зашагала прочь от больницы, спрятав опухшие от слез глаза за огромными солнечными очками. Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы ее узнали, стали навязывать ненужные разговоры.
Дверь кофейни, мимо которой она проходила, распахнулась, выпустила посетителя и россыпь аккордов. Прощай, мисс Америкэн-пай[133].
Ноги Талли подкосились, и она тяжело рухнула на тротуар, ободрала кожу на коленях о бетон, но даже не заметила этого, ее душили рыдания. Чувства теснились в груди, распирали изнутри как никогда прежде – казалось, с ними не справиться. С этим страхом. Горем. Виной. Раскаянием.
– Почему я не позвонила? – прошептала она. – Прости меня, Кейти. – И ей сделалось противно от глухого отчаяния в собственном голосе, от того, как легко было произнести эти слова теперь, когда они значили так мало.
Она сама не знала, как долго простояла посреди улицы на коленях, с опущенной головой, рыдая, перебирая воспоминания о Кейт. Здесь, в бедной части Кэпитол-Хилла, было полно бездомных, и никто даже не подумал остановиться, помочь ей. Наконец, измотанная и слабая, точно избитая, она с трудом поднялась и встала на ватных ногах. Музыка вернула ее в прошлое, всколыхнула столько воспоминаний.