Если бы только они могли сказать что-то друг другу – найти слова, которые облегчили бы предстоящее тяжелое путешествие.
– Спокойной ночи, Кейти, – сказал он наконец, отворачиваясь.
– Спокойной ночи, – прошептала она в ответ, глядя, как он укладывается на соседнюю кровать.
Глава тридцать шестая
Всю следующую неделю Кейт нежилась в лучах летнего солнца, просиживала дни напролет на пляже, завернутая в дорогие ее сердцу покрывала, торопливо строчила в тетради или болтала с детьми, с мужем, с Талли. Вечера неизменно бывали заняты разговорами. Лукас и Уильям умели рассказывать самые длинные и многословные истории на свете, над концовкой которых все всегда смеялись. Позже взрослые рассаживались у камина. Все чаще в своих разговорах они пускались в воспоминания о прошлом, о тех временах, когда были слишком молоды, чтобы понимать, насколько молоды, когда весь мир казался открытой книгой, а мечты усеивали ее страницы, точно ромашки – летний луг. Смешнее всего были попытки Талли заниматься домашними делами. Еда у нее без конца подгорала, а потом она часами ныла, что на их дурацком острове нет нормальной доставки из ресторанов; она вечно портила одежду при стирке и совершенно не могла запомнить, как управляться с пылесосом. Особенное удовольствие Кейт доставляли ее восклицания в таком роде:
– Блин, эти домашние дела какие-то очень уж сложные. Почему ты мне раньше не говорила? Немудрено, что ты пятнадцать лет подряд выглядела усталой.
При других обстоятельствах этот период мог бы стать лучшим в жизни Кейт. В кои-то веки она оказалась в центре внимания.
Но, как ни старались они притвориться, будто все нормально, их жизнь оставалась заляпанным окном, которое уже нельзя отмыть. Каждое событие, каждое мгновение несло на себе отпечаток болезни. И, как всегда, именно Кейт приходилось вести за собой родных, улыбаться за всех, за всех верить в лучшее. Они держались, пока держалась она – пока оставалась сильной и жизнерадостной. Так они могли болтать, смеяться, делать вид, что жизнь идет своим чередом.
Это страшно утомляло – без конца подбадривать всех вокруг, но разве у нее был выбор? Иногда, если силы заканчивались, она принимала побольше обезболивающих, сворачивалась калачиком на диване в объятиях Джонни и просто засыпала. А проснувшись, снова была готова зажигать всех своей улыбкой.
Особенно тяжело ей давались воскресные утра. Вот и сегодня собралась вся семья – мама, папа, Шон с девушкой, Талли, Джонни, Мара и близнецы. Все они по очереди что-нибудь рассказывали, так что разговор тек почти без пауз.
Кейт слушала, кивала, улыбалась, притворялась, что ест, хотя не чувствовала ничего, кроме тошноты и боли.
Первой заметила Талли. Передавая по кругу приготовленный миссис М. киш, она взглянула на Кейт и сказала:
– Выглядишь дерьмово.
Все согласились.
Кейт попыталась было отшутиться, но во рту пересохло, слова не шли.
Джонни подхватил ее на руки и отнес в спальню.
Оказавшись в своей постели, приняв очередную дозу лекарств, она подняла взгляд на мужа.
– Как она? – спросила Талли, заходя в комнату.
Они с Джонни стояли рядом, плечом к плечу, и Кейт, глядя на них, чувствовала такую огромную любовь к ним, что сердце готово было разорваться. Не обошлось и без нотки ревности, но ревность эта казалась уже родной, привычной, как сердцебиение.
– Я надеялась, что буду хорошо себя чувствовать и смогу поехать с вами по магазинам, – сказала Кейт. – Хотела помочь Маре выбрать платье на выпускной. Придется тебе, Талли. – Она попыталась улыбнуться. – Не слишком открытое, ладно? И по поводу туфель проследи. Мара считает, что ей пора носить огромные каблучищи, но я что-то не уверена… – Кейт нахмурилась: – Вы хоть меня слушаете?
Джонни с улыбкой повернулся к Талли:
– Ты что-то сказала?
Талли наигранно прижала руку к груди, всем своим видом выражая оскорбленную невинность, – ни дать ни взять Скарлетт О’Хара.
– Я? Ты же знаешь, как редко я говорю. Люди вечно жалуются, что я жуткая молчунья.
Кейт подняла кровать до сидячего положения.
– Ну чего вы комедию ломаете? Я вам важные вещи объясняю.
В дверь позвонили.
– Кто бы это мог быть? – изобразила удивление Талли. – Пойду-ка узнаю.
Мара сунула голову в спальню:
– Приехали. Как она, готова?
– Кто приехал? Для чего готова?
И тут же в ее спальню начали строем заходить люди. Первым показался мужчина в комбинезоне, толкавший перед собой вешалку на колесах, на которой теснились десятки вечерних платьев. Оставшееся в комнате место заняли Мара, Талли и мама.
– Так, пап, – объявила Мара, – мужчинам нельзя.
Поцеловав Кейт в щеку, Джонни покорно вышел.
– Единственное преимущество славы и богатства… – начала Талли. – Впрочем, что это я, преимуществ полно, но одно из главных – это возможность позвонить в «Нордстром», сказать: «Пожалуйста, привезите мне на дом все, какие есть, вечерние платья в размерах с четвертого по шестой» – и услышать в ответ: «Да, конечно».
Мара подошла к кровати Кейт:
– Не могу же я выбирать свое первое выпускное платье без тебя, мам.
Кейт не знала, плакать ей или смеяться, поэтому плакала и смеялась одновременно.
– Ты не переживай, – добавила Талли. – Я им несколько раз сказала, чтобы голые платья не привозили.
Тут все четверо рассмеялись.
Кейт слабела с каждой неделей. Несмотря на все усилия, на нарочито-позитивный настрой, тело постоянно предавало ее в мелочах. То никак не вспомнить слово, то не получается закончить фразу, то пальцы дрожат, и ничем их не успокоить, то не знаешь куда деться от тошноты, то колотит озноб. Пронизывающий до костей холод стал теперь ее вечным спутником.
А боли становились все сильнее. К концу июля, когда жаркие, пахнущие спелыми персиками ночи снова начали отвоевывать время у дней, она уже почти удвоила изначальную дозу морфина, и никто не возражал. Как сказал врач: «Привыкание для вас уже не проблема».
Правда, она хорошо притворялась, и никто, казалось, не замечал ее слабости. Конечно, обращали внимание, что она больше не может спуститься на пляж без инвалидного кресла, что частенько засыпает еще до начала вечернего фильма, но слишком много в эти летние дни было другой суеты. Талли по мере сил справлялась с домашними обязанностями, и освободившиеся часы Кейт посвящала своим воспоминаниями. В последнее время она начала волноваться, что не успеет дописать, и это пугало ее.
А вот смерти она, странным образом, уже не боялась. По крайней мере, не так, как прежде. Мысли о грядущем конце по-прежнему провоцировали панические атаки, но случались они все реже. И все чаще в голове мелькало: хочу отдохнуть.
Сказать этого вслух она, конечно, не могла. Даже Талли, которая готова была слушать ее часами. Каждый раз, когда Кейт затрагивала тему будущего, Талли вздрагивала и пыталась отшутиться.
Смерть – дело одинокое.
– Мам? – тихонько позвала ее однажды Мара, приоткрыв дверь.
Кейт с усилием натянула на лицо улыбку.
– Привет, милая. Я думала, ты с друзьями на пляже.
– Я собиралась.
– А почему не пошла?
Мара сделала шаг в комнату. Внешность собственной дочери на мгновение огорошила Кейт – так резко она снова выросла. Почти метр восемьдесят, и тело начинает оформляться – девочка на глазах превращается в женщину.
– Хотела кое-что сделать.
– Так, и что же?
Мара оглянулась на коридор, затем снова повернулась к Кейт:
– Ты сможешь выйти в гостиную?
Насилу справившись с неудержимым желанием отказаться, Кейт ответила: «Да, конечно», надела халат, перчатки, вязаную шапочку. И, преодолевая тошноту и слабость, с трудом выкарабкалась из постели.
Мара взяла ее под руку, помогла удержать равновесие, на мгновение будто взяв на себя роль матери, и отвела в гостиную, где, несмотря на летнюю жару, пылал камин. Лукас и Уильям, еще в пижамах, сидели рядышком на диване.
– Привет, мам, – одновременно сказали они, беззубо улыбаясь.
Мара усадила Кейт рядом с мальчиками, укутала ее ноги полами халата, а сама села с другой стороны.
Кейт улыбнулась:
– Совсем как в детстве, когда ты разыгрывала перед нами пьесы.
Мара кивнула, придвинулась ближе. Но смотрела на Кейт без улыбки.
– Очень давно, – начала она ломким голосом, – ты подарила мне одну особенную книгу.
– Я тебе кучу книг дарила.
– Ты сказала, что однажды, когда мне будет грустно и тяжело, она меня выручит.
Кейт внезапно захотелось отодвинуться, отстраниться, но по обе стороны от нее сидели дети.
– Да, – только и ответила она.
– В последние недели я несколько раз за нее бралась и каждый раз откладывала.
– Ничего страшного…
– И теперь понимаю почему. Просто она нам всем нужна.
Протянув руку, она взяла с журнального столика «Хоббита» в мягкой обложке, много лет назад подаренного матерью. Казалось, что с того дня, когда Кейт поделилась с дочерью любимой книгой – точно передала ее по наследству, – прошла целая жизнь. Целая жизнь и всего один миг.
– Круто! – обрадовался Уильям. – Мара нам будет читать.
Лукас пихнул брата локтем:
– Да тихо ты.
Кейт обняла сыновей, не отрывая взгляда от красивого, серьезного лица дочери.
– Хорошо.
Мара откинулась на спинку, теснее прижалась к Кейт и открыла книгу. Голос ее немного дрожал в самом начале, но окреп, когда история по-настоящему закрутилась.
– Жил был в норе под землей хоббит…[135]
Август пролетел незаметно, перетек в ленивый сентябрь. Кейт пыталась наслаждаться каждым мгновением, но сколько ни настраивай себя на позитивный лад, от правды не убежишь: она таяла день ото дня.
Стиснув руку Джонни, она сосредоточилась на ходьбе. Переставляй ноги, одна, потом другая, дыши. Она устала от того, что ее постоянно возили в кресле или носили на руках, точно ребенка, но ходить становилось все труднее. Мучили головные боли – порой такие жгучие, что дыхание перехватывало и стирались из памяти даже лица родных и привычная обстановка.