– Кислород дать? – прошептал Джонни ей на ухо, чтобы не услышали дети.
– Я дышу, как Лэнс Армстронг[136] во время Тур де Франс. – Она попыталась улыбнуться. – Нет, спасибо.
Джонни усадил ее в любимое кресло на веранде и укутал шерстяным покрывалом.
– Ты точно будешь в порядке, пока нас нет?
– Точно. Не пропускать же Маре репетицию, а мальчикам – бейсбол. Да и Талли скоро вернется.
Джонни рассмеялся:
– Я бы не был так уверен. За то время, которое она тратит, чтобы купить продукты на один раз, я бы мог целый фильм сделать.
Кейт улыбнулась:
– Для нее это все внове.
Когда Джонни уехал, дом позади нее окутала непривычная тишина. Глядя поверх мерцающей глади Саунда на противоположный берег, увенчанный короной из небоскребов, она вспомнила, как сама когда-то жила в городе, рядом с Пайк-плейс-маркет, – была молодой, делала карьеру, носила пиджаки с подплечниками, ковбойские ремни и сапоги гармошкой. Тогда она встретила Джонни – и без памяти влюбилась. Она хранила столько воспоминаний о нем: как он впервые поцеловал ее, назвал Кейти, сказал, что не хочет причинить ей боль.
Сунув руку в сумку, лежавшую рядом, она достала тетрадь и некоторое время разглядывала ее, скользя кончиками пальцев по тиснению на кожаной обложке. История подходила к концу. Она записала все – по крайней мере, то, что смогла вспомнить, – и надеялась, что детям эти записи помогут так же, как в свое время помогли ей.
Открыв страницу, на которой остановилась, она взяла ручку.
Пытаясь записать собственную историю, я поняла кое-что удивительное. Сначала изо всех сил вспоминаешь даты, места, лица. Думаешь, что главное – изложить факты, что, оглядываясь назад, вспомнишь взлеты и падения, хронологию событий от юности до зрелости. Но это далеко не все.
Любовь. Семья. Смех. Вот что остается, когда все дела сделаны, все слова сказаны. Всю жизнь я считала, что нужно делать больше, хотеть большего. Пожалуй, мою глупость можно извинить: я была так молода. А теперь я хочу, чтобы мои дети знали, как я горжусь ими и как горжусь собой. Мы – вы, я и папа – и есть все, что нам нужно. У меня было все, о чем я могла мечтать.
Любовь.
Вот что останется с нами навеки.
Она закрыла тетрадь. Больше сказать ей было нечего.
Талли вернулась из супермаркета, чувствуя себя победительницей. Она поставила пакеты на столешницу, один за другим разобрала их, затем открыла банку пива и вышла на веранду.
– У вас тут не магазин, а непролазные джунгли, Кейт. Я, похоже, заехала через выезд или выехала через въезд, черт разберет. Все так озверели, будто я враг народа, в жизни мне столько не сигналили.
– У нас, домохозяек, не очень-то много свободного времени, чтобы торчать в супермаркете.
– Вообще не представляю, как ты управлялась. Я к десяти утра уже хочу полежать.
Кейт рассмеялась.
– Сядь. Рядом.
– Я еще умею «кругом» и «умри», можно мне вкусняшку?
Кейт протянула ей тетрадь:
– Тебе первой показываю.
Талли ахнула. Кейт все лето писала в этой тетради – сперва легко и быстро, затем медленнее. В последние недели она все стала делать медленно.
Талли села, то есть скорее плюхнулась в кресло; ком в горле мешал говорить. Эти строчки точно доведут ее до слез, но и подарят счастье. Взяв Кейт за руку, она открыла первую страницу.
Взгляд тут же уцепился за фразу:
Увидев Талли, я первым делом подумала: ого, вот это сиськи.
Прыснув, она продолжила читать. Страницу за страницей.
В смысле, тайком сбежать из дома?
Ну, э-э, да. Хватай велик. И тут же: Я тебе брови побрею, просто форму придать… ой… не очень получилось…
Волосы что-то выпадать начали… может, инструкцию перечитать?
Смеясь, она повернулась к Кейт. Эти слова, эти воспоминания на одно прекрасное мгновение отодвинули реальность.
– Как ты вообще со мной дружила?
Кейт улыбнулась в ответ:
– А как я могла с тобой не дружить?
Забираясь в кровать Джонни и Кейт, Талли чувствовала себя самозванкой. Она понимала, что не просто так спит в их комнате, но сегодня это казалось неправильным – еще больше, чем обычно. Записи Кейт напомнили ей обо всем, что они пережили, обо всем, что вот-вот потеряют.
Лишь к трем утра она провалилась с беспокойный сон. Ей снилась улица Светлячков, две девочки, несущиеся на велосипедах по склону холма в темноте. Ветер пах свежесрезанной травой, в небе сияли звезды.
Смотри, Кейти, я без рук.
Но Кейт рядом не было. Ее велосипед с лязгом рухнул посреди дороги, белые веревочные кисточки еще дрожали на рукоятках руля.
Талли резко села, хватая ртом воздух.
Дрожа, она соскользнула с кровати, надела халат. Прошла по коридору – мимо десятков сувениров из прошлого, мимо фотографий, запечатлевших десятилетия, проведенные бок о бок, мимо двух закрытых дверей, за которыми спали, вероятно мучаясь похожими кошмарами, дети.
Заварила себе чаю, вышла на веранду, и, втянув носом темный, холодный воздух, снова смогла дышать.
– Плохой сон приснился?
Она вздрогнула, услышав голос Джонни. Сидя в кресле, он смотрел на нее снизу вверх. И в его глазах плескалась та же тоска, что пропитала каждую пору, каждую клеточку ее собственного тела.
– Привет, – сказала она, усаживаясь рядом.
С залива тянуло прохладным морским ветром, он зловеще свистел, порой заглушая даже привычный плеск волн.
– Не понимаю, как через это пройти, – признался он еле слышно.
– Кейт мне сказала то же самое, слово в слово, – ответила Талли и, тут же поняв, насколько Джонни и Кейт похожи, почувствовала, как душу затапливает знакомой болью. – Вот она какая, настоящая любовь.
Джонни повернулся к ней, и бледная луна осветила его плотно сжатые челюсти, скорбные морщинки вокруг глаз. Он держался изо всех сил, старался быть сильным – ради них всех.
– При мне необязательно, – тихо сказала она.
– Что необязательно?
– Притворяться сильным.
Эти слова будто освободили его. В глазах сверкнули слезы; ничего не ответив, он всем телом завалился вперед, плечи беззвучно затряслись.
Талли, протянув руку, сжала его ладонь.
– Двадцать лет одно и то же: стоит мне отвернуться – эти двое уже вместе.
Талли и Джонни резко обернулись.
В дверях позади них стояла Кейт, завернутая с ног до головы в безразмерный махровый халат. Лысая и до невозможности худая, она казалась ребенком, ради забавы натянувшим мамину одежду. Далеко не впервые из ее уст звучало подобное замечание – все трое это помнили, – но впервые она произносила его с улыбкой. В выражении ее лица удивительно сочетались грусть и умиротворение.
– Кейти, – хрипло выговорил Джонни, подняв на нее блестящие глаза, – не надо…
– Люблю вас обоих, – сказала она, не двигаясь с места. – Вы друг о друге позаботьтесь… и о детях тоже… когда меня не станет…
– Не надо, – попросила и Талли, роняя слезы.
Джонни поднялся. Бережно взяв жену на руки, прижался губами к ее губам и долго не прерывал поцелуя.
– Неси ее в вашу спальню, Джонни, – сказала Талли, попытавшись улыбнуться. – Я в гостевой посплю.
Джонни нес ее вверх по лестнице с такой осторожностью, что у нее ни на секунду не получалось забыть о своей болезни. Он опустил ее на кровать – с той стороны, где она всегда спала.
– Разожги огонь.
– Тебе холодно?
До костей пробирает. Она кивнула, неловко попыталась сесть, а Джонни тем временем подошел к газовому камину и щелкнул выключателем. Над декоративным бревном со свистом выросла корона из сине-оранжевых языков пламени, комната наполнилась золотистым светом.
Когда он вернулся и улегся с ней рядом, она медленно подняла руку, провела кончиком пальца по его губам.
– Ты меня впервые совратил на полу у камина, помнишь?
Джонни улыбнулся; точно слепая, она обводила нежными подушечками пальцев изгиб его губ.
– Если я все правильно помню, это как раз ты меня совратила.
– И не прочь бы еще разок совратить.
Уловив в его глазах страх, она едва не рассмеялась, пусть даже ничего смешного в этом не было.
– Можно?
Он сжал ее в объятиях. В голове мелькнула мысль – и она знала, что Джонни думает о том же: она совсем отощала, от нее почти ничего не осталось.
Ничего не осталось.
Закрыв глаза, она крепче обняла его за шею.
Их общая кровать казалась огромной – бескрайним морем белого хлопка – по сравнению с той, на первом этаже, в которой приходилось спать теперь.
Кейт медленно сняла халат, стянула ночную рубашку, стараясь не обращать внимания на то, какими бледными и костлявыми сделались ее ноги. Еще страшнее было смотреть на боевые отметины на месте груди. Она выглядела поломанной – если бы не шрамы, ее легко было бы принять за маленького мальчика.
Джонни стащил с себя одежду, отбросил ее в сторону, укрыл их ноги одеялом.
Кейт смотрела на него, чувствуя, как бешено колотится сердце.
– Ты такая красивая, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее шрамы.
Любовь, смешанная с облегчением, освободила ее. Тяжело, неровно дыша, она припала к его губам. За двадцать лет брака они занимались любовью тысячи раз, и всегда это было прекрасно, но этот раз был особенным – особенно бережным. Она знала, что Джонни страшно боится что-нибудь ей сломать. Она сама не помнила, как все случилось, как она оказалась сверху, знала лишь, что хочет вобрать его в себя целиком, что вся ее суть, нынешняя и прошлая, навеки связана с этим мужчиной. Когда он наконец вошел в нее, медленно и осторожно, наполнил ее изнутри, она двинулась ему навстречу и на одно идеальное мгновение снова почувствовала себя целой. Наклонившись, она поцеловала его, ощутила на губах вкус слез.
Джонни выкрикнул ее имя так громко, что она прижала ладонь к его рту – оба слишком запыхались, чтобы посмеяться над этой оплошностью, – и прошептала: «Дети!»