– Игорь и Алексей, – доставая мороженое ложкой из стаканчика, бесцветным голосом констатировал Берензон, потом пристально посмотрел на удивленных фураг и усмехнулся: – Зря вы треху потратили, я вам, дуракам, и так ваше будущее предскажу. Что украли? С чем пришли?
– Платина, – тихо сказал Игорь.
– Ого! – делано удивился старичок и обратился к блондину, стоявшему за спиной друзей: – Ты слышал, Ваня, чем молодежь теперь торгует? Сколько платины?
– Два с половиной килограмма, пять слитков по полкило.
Леха хотел возразить, но старичок положил ложечку на тарелку, поставил на стол и откинулся в кресле.
– Еще принести, Давид Исаакович? – спросил Иван, но Берензон только махнул рукой.
– Сколько просите?
– Десять тысяч, – сказал Игорь.
– Ваня, когда ты в первый раз мороженое попробовал?
– Я не помню, Давид Исаакович, – пробасил блондин.
– А я помню: в сорок девятом году, тебе семь тогда было. Ох и рад ты был! А вы когда попробовали? Тоже не помните. Тысячу даю за ваши слитки. От них след до вас от самого завода тянется.
– Семь, – прохрипел Игорь и откашлялся.
– Три, молодой человек, и только потому, что я стал стар, мне много уже не надо, а если не согласны, то вот вам обещанное предсказание: скоро у вас, кроме меня, найдется покупатель и с радостью согласится на десять тысяч и на двадцать. Вы обрадуетесь ему, и вас тут же заметут менты.
– Почему?
– Потому что покупатель будет ссученный.
– Пять с половиной, – после паузы сказал Игорь. – За меньше мы не можем.
– Ой, размяк я, Ваня, растаял, как мороженое. – Все это Берензон произносил ровным бесцветным голосом, глядя на блюдечко, где действительно образовалась молочная лужица. – Пришли изгаляться над стариком. Пять. Пять ровно. По тысяче за слиток. Уговорили.
– Когда принести?
– Когда вы ее украли?
– В марте.
– В самом конце, – уточнил Леха.
– Вас подозревали? – Королев и Цыганков одновременно кивнули. – Надо еще немного подождать. Скорее всего, вас, дураков, пасут. Надежней вам совсем из города на время уехать, но это как сами решите.
Берензон впал в задумчивость, снял очки и захлопал близорукими глазами.
– Ваня, чего ты боишься?
– Спиться, Давид Исаакович, – равнодушно ответил блондин.
– Правильно, Ваня. Бояться надо. Вот ты, – Берензон указал пальцем в сторону Игоря, – я смотрю, не очень боишься, а вот друг твой волнуется, и это хорошо. Страх, он помогает. Вот Ванин папа был бесстрашный мужик, ничего не боялся. Здоровый, как бык, и замерз пьяным в сугробе. Я вот маленький, тощий, всего пугаюсь – и жив до сих пор. Не понимаете, о чем я говорю? Вижу, что не понимаете, потом поймете. В общем, дорогу сюда забудьте, что были у меня, никогда не вспоминайте, никому не рассказывайте. Через месяц к тебе, Леша, придет Иван, он все расскажет, куда деньги, куда товар. Попробуете обмануть, – пожалеете, что в тюрьму не сели. Ну все, ступайте, проводи их, Ваня.
– Че так долго? Я всю жопу отсидел, пока ждал. Че как?
Ни Леха, ни Игорь ответить не могли, неосознанно стараясь уйти подальше от дома по улице Победы.
– Договорились вроде, – сказал Цыганков. – На пять тысяч.
– Че так мало?
– Тебя надо было послать торговаться. Ты ж у нас на рынке работаешь, – огрызнулся Игорь.
– Жуткий старик, – объяснил Леха. – Смотрит, как будто насквозь тебя видит. Я не понял, откуда он имена наши знает и про гадания.
– Гадалка ему сказала, че неясно? – выругался Игорь. – Если он и Верку-самогонщицу держит, он вообще все про нас знает. Отец язык за зубами держать не любит.
– Когда деньги-то будут? – озабоченно спросил Наташка.
– Хрен его знает, может, через месяц. Говорит, что, скорее всего, нас пасут, надо обождать.
– Кто? – удивился Ринат.
– Менты, – ответил Леха, и все трое подняли глаза на здание милиции слева от них. – Сказал, что, если другие будут покупку предлагать, чтоб не велись, это значит ссученный.
– Пугает просто. Не хочет товар выгодный упускать, – недоверчиво сказал Игорь. – Откуда он-то знает?
– Он много чего знает, – авторитетно заявил Ринат.
– Ты че так уверен?
Друзья дошли до сквера, начинался вечер. Не задумываясь, они сбавили шаг, прошли через калитку на улице Калинина. В дальнем углу продавали билеты в летний кинотеатр.
– Опять «Есения», – брезгливо сплюнул Игорь, конечно, угадав.
Они опустились на лавочку. Ринат сел перед ними на корточки и достал «Родопи».
– Я тогда маленький был, много чего не понимал из дядиных рассказов, да и не мне он их рассказывал. Я и сейчас не все знаю. Словом, у дяди была кличка Султан, и был он большим начальником в одном лагере, заведовал столовой, где кормили зэков, а этот Берензон вроде как сам был зэком, но все время крутился возле начальства, и умней его никого там не было. Был в том же лагере блатной барак, где сидели воры и прочие авторитеты, работать им по понятиям было западло, а вертухаи их боялись и никогда не трогали. Однажды Берензон заставил блатных работать. Наверное, под ружьем или как-то иначе их провел, и ворам это, конечно, не понравилось. Они задумали его жестоко убить, перерезав горло, так у них было по понятиям в этом лагере, дядя часто про это рассказывал. И тут этот Берензон такой, среди ночи у них прямо в бараке появляется и говорит, мол, извините, пацаны, был не прав, зла не держите и вот вам от меня бочка спирта за доставленные неудобства. Те поломались для вида, говорят, мол, в этот раз прощаем, но это последний, и тут же раздавили ее на радостях. А в бочке той был метиловый спирт. К утру весь барак в слепых мертвецах. Перетравились. Вот такой этот Берензон.
– Че, мертвецы зрячие бывают? – заморгав, невесело усмехнулся Игорь.
– От метила слепнут сначала, потом дохнут, – терпеливо пояснил Наташка.
– Че-то байка какая-то, – шмыгнул носом Цыганков.
Ринат встал и пожал плечами – «за что купил, за то и продаю».
– Спирт он нам не предлагал, – попытался пошутить Леха.
История ему тоже не понравилась, от нее веяло каким-то незнакомым страхом, и думать об этом не хотелось.
Матч с алма-атинским «Кайратом» закончился победой «Крыльев Советов». Трое друзей переступали в ритме толпы, выходившей со стадиона «Металлург».
– Че им в вышке делать?! Сраную Алма-Ату еле обыграли. Если б Филиппов в конце пеналь не забил, они бы еще счет сравняли! – Гомон трибун еще стоял в ушах, и говорить получалось громко.
– Че ты раскряхтелся?! Нормально они сыграли, Краев забил рано, и держали их. В вышку точно попадут.
– Ага, и опять оттуда вылетят.
– Че, отпразднуем победу? – спросил Ринат, когда они вырвались за ворота.
– Я че-то больше не могу, – тяжело покачал головой Игорь. – Сплю херово. Поеду на следующей неделе к деду в деревню съезжу. Айда со мной?
– На исправительных работах отпуск не положен, – тихо сказал Леха. – Я так-то с радостью.
– Я вообще только месяц работаю, меня никто не пустит, все смены расписаны, – отозвался Ринат.
– Давайте хоть на выходные, в пятницу вечером сядем, в воскресенье уедете в ночь. Там же Грушинский фестиваль будет, поезда дополнительные пустят.
Ни Лехе, ни Ринату особо ехать не хотелось, но тоска заметно выедала Игоря изнутри, и отказывать другу в такую минуту не хотелось.
– На выходные можно, – согласился Королев, и Наташка поддержал его кивком.
Долгий летний день устал, как перебегавший ребенок, и все никак не мог улечься на ночь. Нагретый асфальт не остывал, закат все продолжался, и дворы полнились пылью и шумом. Родной двор на Свободе звенел стаканами и кривыми беседами.
– Че за праздник? – с усталым раздражением спросил Игорь, не ожидая ответа.
Путь домой проходил через пьянку, расположившуюся за столиком прямо перед подъездом Цыганкова.
– О, Игорь, Леха, Ринат, давайте сюда, – раздался гнусавый голос из самой гущи.
– Виталя, ты, что ли? – без особой радости сказал Королев, подходя к нежеланному, но неизбежному столу, откуда доносился запах самогона, не предвещавший ничего хорошего.
– Я, пацаны, я, – кивал Виталий, его улыбка обнажала бреши в зубах, и он в сотый раз за вечер, не дожидаясь вопроса, доложился: – Откинулся по амнистии, в честь юбилея Великой Победы. Вот так вот, пацаны.
– Че-то я не слышал про такую амнистию, – сказал Цыганков.
– Ну вот он я, – еще шире улыбаясь, закряхтел от смеха Виталий. – Наливайте им по штрафной.
Никто из друзей пить не хотел, но и отказаться было нельзя. Вонючая теплая жидкость, обжигая горло, поползла в желудок.
– Поздравляю, Виталь, – стряхивая слезу и тут же протягивая руку, первым нашелся Ринат. – Мне завтра тушу с утра рубить, я пошел отсыпаться.
Кого рубить, Виталий не понял, но голос Наташки звучал уверенно и сурово. Под одобрительное «бывай» Ахметов отступил без потерь. Леха понял, что теперь уйти быстро не получится, обреченно достал пачку папирос, тут же наполовину расстрелянную, и сел на бревно.
Виталий, отдавая неведомую дань уважения, подвинулся на лавке, предлагая Цыганкову почетное место рядом. Кто-то недовольно загудел на другом конце, но тут же был приведен к порядку.
Разговор крутился вокруг зоны, и главный виновник авторитетно отмалчивался. Был он на несколько лет старше Игоря и Лехи и свой первый, но, очевидно, не последний срок отмотал за взлом газетного киоска. Поступок идиотский и в то же время закономерный как первый шаг грядущей дороги. Четыре года тюремной жизни превратили Виталия из обычного пацана в блатного. Лицо потемнело и осунулось, голос стал гнусавее и вальяжнее. Синяя наколка с зарей на руке демонстрировалась с гордостью и превосходством. Хоть и сильно потрепанный, но он единственный из собравшихся излучал уверенность в завтрашнем дне. «Наливай», – командовал Виталий, и стаканы наполнялись; «Прикури», – говорил он, и во рту у него появлялась зажженная папироса.