– На листьях черной смородины, – скупо отрекомендовал дед и опрокинул стакан.
Друзья последовали его примеру. Хвалить настойку было необязательно, ее достоинства были известны давно. Четверо мужчин просто наслаждались вкусом и тем, как в открытое окно с натянутой марлей влетал прохладный ночной ветер, как рядом надрывался сверчок, встречая вставшую из-за Жигулевских гор белую луну… Все это не осознавалось по отдельности, но было данностью момента.
– Дед наш медаль опять получил, – не стерпев молчания, оживилась бабка.
– Цацка, – отмахнулся дед.
Старушка уже принесла коробочку и поставила на стол. Леха, сидевший ближе всех, аккуратно ее открыл. На латуни стояла Родина-мать с мечом в руке, в окружении лавра и звездочек салюта. «Участнику войны» – было написано на обороте.
– Сам глава райкома вручал.
Дед, обычно хмурый и неразговорчивый, раскрывался пьяным, обнаруживая неожиданно глубокие познания в политике и хоккее. Знания он черпал из газет, уходивших потом маленькими квадратиками в туалет. Читал он их до нарезки и после, копя в себе информацию и обдумывая, иногда месяцами. После этого одному ему известным методом приходил к всегда парадоксальным выводам.
– Все эти медали-ордена друг другу навручают, с головы до ног готовы обвешаться, а кто действительно заслужил, о тех молчат. – Дед разлил всем и начал рассказ: – В мае сорок второго я после учебки с такими же дураками на фронт попал. Ночью куда-то приехали, куда-то повели, вдалеке стрельба, ни хрена не понятно, никто ничего нам не говорит. К рассвету лейтенант приказ получил: ни че, ни как, просто в бой. Все без сна, конечно, как тут уснешь, бегом, бегом, а куда бежим, сами не знаем. Кругом зелень, все цветет, пробежали лесочек, за ним насыпь невысокая, а впереди поле. С другого конца стреляют, кто, не видно. Все кричат, я винтовку сжал, о курке даже не вспомнил, схватил, как палку, бегу, кричу вместе со всеми. Тут минометный снаряд где-то недалеко разорвался, свой, чужой, неизвестно. Я как вкопанный встал посреди поля, в ушах гул, ничего перед собой не вижу, и тут меня кто-то в спину с разбега толкнул, я как стоял, так лицом в землю и упал, даже руки не выставил. Ни боли, ничего не чувствую. Полежал так, надо подниматься, а все так медленно-медленно получается, я только глаза открыл, голову приподнял, а впереди земля летит, я перетрухал: думаю, лежи; потом думаю: это ж трусость. Встал на карачки, а передо мной чисто поле, одни трупы, а я это почему-то сообразить не могу, как не верю. Ползу к ним, и вот передо мной кто-то стонет, шевелится. Я подобрался, он шепчет: «Помоги, друг». И тут я подумал: с раненым-то можно назад вернуться. Шепчу ему: «Сейчас помогу, дотащу». Он тяжелый, разгибаться нельзя, я тащу его к лесочку, откуда с утра выбежали. Вокруг тихо стало, а все равно не поднимаюсь и чувствую, боец уже затих, а все равно его волоку. Дополз до насыпи, он мертвый. Оглянулся я вокруг, никого, закат уже. Я прислонил его, а сам как взлетел на этот пригорок – и по лесу, по лесу, будто за мной фашисты гонятся, петляю, выскочил на дорогу, а там еще тише. Машина в колее пустая застряла, ящики валяются, вокруг ни души. Я по дороге побрел, встретил двух таких же солдат, спрашиваю: че случилось, че дальше делать? Те тоже не знают. Потом на других набрели, потом на еще и так все ночь прошатались. Наутро нашли отряд с офицером, тот мальчик вообще, одурел совсем, только мычит. Эти, говорят, вроде как наступали, потом отступали, а почему так вышло, хрен его знает. У них же выяснили, что это мы у села Барвенково, в Харьковской области. Я думаю: ети ж его мать, занесло меня. Вот тут этот седой и появился, гимнастерка как с чужого плеча, я, говорит, генерал-майор, стройся, пошли на соединение. Довел он нас до деревни, там штаб, и все такие же, как мы, собрались, отступать приказа не было, атаковать не было, сдаваться нельзя, связи ни с кем нет… Комиссар, неизвестно какой, пьяный ходит, орет дуром, что все предатели, все дезертиры, что все к стенке пойдем. Седой постоял, покурил, да как кулаком зарядит комиссару в череп, тот как стоял, так и упал. Слушай, говорит, мой приказ: танки оставшиеся клином построить, вся пехота за танками, раненых на броню и на прорыв к Воронежу. Кто за танками не успел, тому конец. Как он сказал, так на следующее утро и пошли. Вот это был бой, немцы нас и с неба, и с земли, и из-под земли били, а мы вырвались. Немного нас живыми дошло, мне вот свезло. Я потом спрашиваю: а где этот седой генерал-майор, убили, что ли? Мне один отвечает: хрен его знает, только никакой он не генерал-майор, я, говорит, неделю назад с ним в теплушке сюда ехал, на нем форма солдатская была, про Первую мировую нам этот дед байки травил. Вот таким-то медалей и не досталось. Сходи-ка, Игорек, в погреб, принеси еще немного холодного.
– Хватит молодежь спаивать, – только для порядка призвала заслушавшаяся бабка.
– Разве гости у нас каждый день бывают? – для жалости сказал дед. – Ты возьми там справа на мяте, спать будете хорошо, а мне для сердца полезно.
Друзья вышли покурить перед сном. Луна стояла над горами и сияла во всю мощь своей половины. Там, куда не дотягивался ее свет, горели сотни звезд.
– Я б, наверное, тоже так смог, – пустил Игорь дым в космос и, не дожидаясь вопросов, продолжил: – Как тот седой. Это ведь не от храбрости, а потому что иначе ведь было никак.
Ринат с Лехой возражать не собирались; долгий день и свежий воздух вместе с дедовой настойкой уносили в сон.
– Сейчас попробуй себя прояви, хрен как проявишь, – долго собираясь с мыслями, изрек Игорь и поплелся за друзьями спать.
До пляжа они добрались только к обеду. Песчаные косы, разделенные узкими и быстрыми протоками, были здесь всюду. Достаточно было взять вещи в вытянутую руку, пройти пару метров по пояс, затем по грудь и по плечи, чуть-чуть проплыть и оказаться одному на собственном нетронутом пляже. Лень или какой-то иной врожденный инстинкт мешали большинству это сделать, и все теснились на ближайшем небольшом истоптанном, изрытом и замусоренном отрезке песка.
Игорь, руководивший экспедицией, гордо прошел мимо дачников с детьми, пледами и огурчиками, редких жителей поселка, отличавшихся загаром, и жителей Прибрежного, не поленившихся спуститься, чтобы вечером совершить утомительный обратный подъем вверх.
Цыганков выбрал для перехода излучину, где течение нанесло песок. Он быстро и деловито разделся, оставив на себе только синие семейные трусы и фурагу, и бесстрашно вошел в воду. Леха и Ринат раздевались медленно, внимательно наблюдая за каждым его шагом. Течение сносило Игоря влево, он оступился, матернувшись, попытался снова нащупать дно и, потеряв его и всякое достоинство, начал быстро и беспорядочно грести свободной рукой, другой держа одежду так высоко, что, казалось, от ее сухости зависит вся его жизнь.
Ринат оказался владельцем приличных черных плавок, кроме того, предусмотрительно взял авоську, где вещи уместились компактно и удобно. Он спокойно прошел до груди, потом уверенно оттолкнулся от дна и в пару гребков оказался на том берегу.
Лехе вода показалась очень холодной, но под взглядами товарищей слабость показывать было неприлично. Почувствовав под трусами холод, он, пытаясь последовать примеру Наташки, изо всех сил оттолкнулся от дна. Течение ощутимо сносило, он отчаянно греб ногами, безуспешно стараясь не сбить дыхание, и даже успел испугаться, но обнаружил, что задевает коленями о песок, и поднялся с отмели во весь рост. Никто его смущения не заметил.
На этой стороне песка было гораздо больше, а народа – меньше. Друзья пошли вдоль пляжа в поисках места, равноудаленного от людей. Игорь положил одежду на жалкий куст, ветви которого тут же прогнулись под ее тяжестью. Друзья сели на раскаленный песок, привыкая к окружающему сиянию и шуму, и по очереди закурили.
– Смотрите, какие маринки сидят, – Ринат указал на трех девушек слева, метрах в десяти. – Пойдем познакомимся?
– Сходи искупайся, – не поворачивая головы, ответил Цыганков, глядя, как песчаная оса зарывается в ямку, оставленную его пяткой.
От соседок внимание парней не укрылось. Они звонко рассмеялись, и их разговор вроде стал громче. В плывущем от жары воздухе и против солнца лица девушек были едва различимы, но воображение дорисовывало что-то прекрасное. Ринат улыбался им, щуря глаза, а Леха от неожиданного волнения закурил вторую. Только Цыганков продолжал следить за битвой своей ноги и маленького упорного насекомого.
Из-за невысоких кустов со стороны Волги к девочкам вышли двое парней, сразу обративших внимание на чужаков. Один из них, белесый (издалека казалось, что на нем вовсе нет волос), что-то сказал подружкам и вроде как двинулся в сторону фураг, но замер. Сирены, прекрасно понимая ситуацию, стали вести себя еще более вызывающе: грациозно поднимались с подстилки, стряхивали с ног песчинки и поправляли волосы, давая понять, что готовятся к заплыву. Их знакомые, напротив, замерли в напряженном ожидании.
– Пойду искупаюсь, – как бы между прочим сказал Ринат, разгадав маневры подружек, и поднялся.
– Наташка, а ты че на баб посторонних заглядываешься? – усмехнулся Цыганков. Ринат заметно растерялся. – Ты че, думаешь, на Безымянке скрыть что-то можно?
– Вы о чем? – спросил Леха.
– Ты один не знаешь. Наташка себе бабу на работе нашел, только есть одна проблема…
– Ага, – сокрушенно кивнул Ринат, нисколько не обижаясь бесцеремонным вторжением в личную жизнь. – Замужем она. Но это ерунда, главное – не татарка. Отец, если узнает, топор мой об меня сломает.
– А муж ее как же? – спросил Королев.
– По херу на него. Алкаш.
– Смотри не проболтайся ей.
– О чем не проболтаться? А-а-а, да че я, дурак, что ли?
Девочки слева устали ждать и прошли к воде мимо них. Их парни встали на изготовку, явно собираясь вступить в бой с превосходящим противником.
– На Волгу пойдемте, нечего здесь делать, – невесело сказал Игорь, отпуская осу. Цыганков, бегущий от конфликта, был неожидан, как солнечный удар. – Ну познакомитесь вы с девками, ну даже если без драки, вы-то завтра уедете, а мне тут еще весь июль жить.