– Ходить будет, – протягивая девушке спичку, ответил Королев.
– Плохо мы расстались, – глядя на пустой больничный парк, поморщилась она. – Он думает, я пьяница, а я просто не пара ему. Ринату другая жена нужна.
Леха молчал, ожидая продолжения, и смотрел на беседку в окружении голых деревьев, похожую на забытую декорацию какой-то вечной пьесы. Листья лежали темной гниющей массой, потеряв свое недавнее разноцветье, и вся эта ноябрьская серость давила, тихо шепча холодным ветерком, что хорошего конца не будет.
– Наташка сам не знает, кого ему надо, а ты знаешь.
– Почему Наташка? – не стала спорить девушка.
– Ри-нат, Нат-ашка, – попытался объяснить Королев. – Кличка такая.
– Ясно. Не говори, что я передачу принесла. – Сумка оказалась у Лехи в руках. – Скажи, с рынка передали. Это правда.
Она бросила окурок, растоптала сапогом и, кутаясь, пошла по аллеям к выходу. Королев зашел в тепло, здороваясь со всеми знакомыми медсестрами. Отец Рината договорился с кем надо, и Наташку перевели в отдельную палату, на койку с хорошим матрасом. Судя по виду, его это не радовало.
– Вот. Тебе коллеги передали. – Леха поставил авоську с фруктами на тумбочку.
– Танька передала, так и скажи. Видел я ее, она здесь не первый день крутится, – без эмоций сказал Ринат. – Медсестра сегодня сказала: Игоря увезли.
– Я по делу зашел, – не умея говорить ни о чем, начал Леха. – Короче, нашел я, где он ее спрятал…
– Слышать не хочу, – перебил Ринат. – Хватит с меня ноги за ваши с Цыганковым дела.
– Со мной майор говорил, – не обиделся Королев. – Он вроде как знает все про нас. Советовал в милицию подкинуть или на завод обратно. Че с ней делать-то?
– Делай, как майор сказал, и дуй в армию. Два года пролетят – не заметишь. Вернешься домой, как будто не уезжал.
– Вот это меня, Ринат, и пугает.
– Не понял. Чего боишься-то? Армии?
– Боюсь, что не изменится ничего, как вернусь.
– Че еще майор рассказывал? – перевел разговор Наташка.
– Много чего. По его словам получается, что подставить нас хотели, но Цыганков всех перехитрожопил.
– Вот как! А мог бы Игорек и поумней придумать, – недоверчиво рассмеялся Ринат и закрыл глаза. – Ладно. Ты, Леха, много не думай об этом. Ничего уже не изменишь.
На суде было скучно до одури, и никто это затягивать не хотел. Свидетели выступали быстро и по существу. Быки открыто стыдились поданного иска, на Игоря не смотрели и, пробурчав ответы, покидали зал. По всем показаниям получалось, что этот смуглый беззубый дохляк жестоко избил трех спортсменов и парням еще повезло, что он не стал их добивать.
Единственным сюрпризом для Цыганкова стало отсутствие Лехи в качестве свидетеля, но Игорь решил, что это к лучшему. Большую часть времени Игорь изучал пол, иногда притворно зевал, заражая судью, и мечтал о папиросе.
В следственном изоляторе он передумал все мысли. Посокрушался, что под яблоней в Прибрежном закопал только один слиток, а не два или три. Поговорил с госадвокатом; тот мог настоять на самообороне, но сказал, что дело его решенное. Спросил, сколько ему дадут за удар розочкой в живот и бутылкой по голове. Выходило не меньше пяти. Значит, выйдет он в восьмидесятом, если повезет. В камере ему было неплохо: можно было много спать, курить и ни о чем не беспокоиться.
– Ваше последнее слово, обвиняемый.
– Че тут говорить? – поднялся Цыганков. – Вину признаю, не отпираюсь. В живот розочкой ударил – бывает. Если б я не ударил, меня б ударили.
– Это все?
Игорь вместо ответа кивнул и сел. При оглашении приговора волновался он меньше судьи.
– …Цыганкова Игоря Анатольевича, обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто восьмой – умышленное телесное повреждение, опасное для жизни… признать виновным… и назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок семь лет…
В последний раз Игорь чувствовал такую легкость, когда его уволили с завода. Он шел по коридору под конвоем, а ему хотелось засмеяться.
– Че, Цыганков, не обманул я тебя? – поравнялся с ним майор. – Семь лет посидишь, выйдешь, а потом я тебе еще что-нибудь придумаю. Так и жизнь твоя пройдет.
– Так и ваша пройдет, гражданин начальник, – усмехнулся пустым ртом Цыганков и запрыгнул в автозак.
Там уже сидели другие зэки. Сонные, уставшие от переездов, допросов, судов и тряски. Двери закрылись. Сквозь невидимые щели в клетку залетел холодный ноябрьский ветер, разгоняя запах пота. Машина тронулась, увозя Игоря с Безымянки. Качка убаюкивала. Цыганков закрыл глаза и решил поспать, если выдалась такая возможность.
Ребра еще немного болели, и ушибы переливались желто-сине-зелеными цветами, но Леха уже вовсю бегал. В милиции должны были выписать справку об окончании срока исправительных работ, военкомат требовал медосмотра, на заводе должны были еще кучу бумаг. Бессмысленные документы, свидетельства, комиссии, бесконечные очереди, кабинеты, уставшие от осени лица. Время, казалось, потеряло всякий порядок: растягивалось в ожиданиях и при этом летело к концу месяца слишком быстро.
– Все равно недоучился, Королев, – хмыкнул Альбертыч, подписывая Лехе очередную бумажку в качестве начальника цеха. – Так я тебя и не понял. Вроде толковый парень, а все у тебя через жопу.
– Сам бы это понять хотел.
– Все поколение ваше такое: вроде обычные люди, а положиться ни на кого нельзя. В армии тебе мозги на место поставят, – скорее с надеждой, чем с уверенностью, сказал Альбертыч и протянул руку: – Вернешься – доучишься.
Леха оглядел цех, зная, что делает это в последний раз. Пасмурный свет из окон, гул станков, похмельные понедельники, не желающие кончаться пятницы. Скучать по всему этому он не будет.
– Я попрощаться, Александра Павловна.
– До свидания, Алексей, – сказала она сухо, потом огляделась убедиться, что никто на них не смотрит. – Мне ж говорили, что вы хулиган, что у вас работы исправительные, я вам поверила, а вы опять подрались.
– В армию-то я не поэтому иду.
– Я про то, что ничего бы у нас не вышло, – попыталась рассмеяться Шура.
– И так бы не вышло, и так бы не вышло, – криво ухмыльнулся Леха, еле сдержался, чтобы не плюнуть себе под ноги, и пошел на проходную.
Грязь по вечерам замерзала. В ближайшие дни над Безымянкой пройдет снег, скоро начнется зима. Леха не рассчитывал ее увидеть, Новый год он будет встречать в армии.
Бесконечные походы по кабинетам стерли все представления о реальном и нереальном. Королев еще не перешел в новое состояние, а старое таяло само. В руках – папка с документами. В них написано, кто он и кем больше не является: призывник, фрезеровщик первого разряда, сын и брат, хулиган, прошедший два года исправительных работ.
– Леха! – окликнул его незнакомый голос во дворе.
Королев огляделся и не сразу заметил Ивана, сидевшего на низеньком бортике детской песочницы. Нелепая и неожиданная досада заглушила страх.
– Нет ее у меня.
– Кого? – не поднимаясь, спросил Иван, глядя на Леху снизу вверх.
– Платины.
– Насрать на нее, – махнул рукой Иван, и до Лехи долетел запах перегара. – Тебе Берензон пятьсот рублей дал, ты их потратил?
– Нет. На что мне их тратить?
– Давай обратно.
Королев осмотрелся: вокруг никого, из окон вроде тоже не смотрят. Он передал папку в руки Ивана, снял фурагу и нашарил в порванной подкладке пять сотенных бумажек. Иван пересчитал их и вернул сто рублей обратно.
– Это за сумку матери твоей, извини.
Не веря в происходящее, Леха затолкал банкноту обратно в подкладку фураги и взял назад папку.
– Мы че, в расчете? – Иван кивнул, достал из кармана пальто бутылку коньяка и приложился. Королев все еще ждал продолжения – в счастливый конец не верилось. – Нет у меня больше платины.
– Я слышал, – морщась и глухо кашляя, ответил Иван. Потом сплюнул и посмотрел на Леху мутными глазами: – Будешь?
Королев протянул руку за бутылкой и сделал большой глоток. Жар прокатился по горлу, растекся в желудке теплом. Захотелось закурить. Говорить им было вроде не о чем, но что-то мешало разойтись.
– Помнишь, ты говорил, что у тебя отец замерз? А я сказал, что мне по херу? – Иван смотрел прямо в лицо. Пришлось кивнуть. – Соврал я. Не по херу мне. Не хватает его очень. Теперь вот Давид Исаакович помирает. Как я без него буду?
– Че с ним?
– Старость, – невесело усмехнулся Иван. Снова приложился к бутылке. – Куда платину дели?
– Никуда. Менты прижали, я ее обратно на завод закинул.
– Говорил он мне: не надо вас пугать, что лучше с вами по-хорошему, а я не послушал. У меня-то столько мозгов нет. Почему на завод?
– Майор посоветовал, – потянулся за коньяком осмелевший Леха, но Иван неожиданно рассмеялся, и поймать бутылку никак не получалось.
– Че смешного?! – обиделся Королев.
– Наш местный майор? – просмеялся Иван и, все еще хмыкая, добавил: – Ты б еще ему в милицию отнес и в руки отдал.
– Не понял?
– Он же с завода. Это ж одна пиздобратия. Обманули вас все-таки.
– В смысле? Он с ними заодно?
– Все они заодно.
– Но сроком-то он мне грозил…
– Грозить и я могу. – Иван, наконец, передал бутылку. – Не думай, Лех, я точно не знаю. Может, он с ними, может, просто грозил, а может, я ошибаюсь и ты все правильно сделал.
– Мне Берензон то же самое говорил: непонятно, к добру ли все или к худу.
– Непонятно. Это правда, – серьезно кивнул Иван. – Только от такой правды легче не становится.
Леха слегка опьянел и понял, что ему делать.
– Пойду я домой, мать волноваться будет.
– Давай, – поднялся Иван, протягивая руку. – Свидимся еще.
– Это вряд ли, я в армию ухожу.
– Еще вернешься, это не навсегда.
Иван ушел твердой, вовсе не пьяной походкой. Леха заметил, что бутылка все еще у него в руках, допил остаток и оглядел пустой ночной двор. Песочницу, снова пустую (кто-то вынес весь песок для ремонта), лавку, голые тополя с кляксами вороньих гнезд и черную, чернее ночи, кривую стену сараев.