— Джо Эйфелева Башня?
— Да, но вы не знаете самого главного. Как, по-вашему, звали напавшего на вас бандита?
— Хватит водить меня за нос. Хотя Лион по праву считается столицей спиритизма, я никогда не поверю, что покойники назначают здесь друг другу свидания, чтобы поупражняться в стрельбе из хлопушек.
— Нет, Коломера убил не Джо, если вы это хотите сказать. Убийцей Коломера... и, осмелюсь сказать, вашим был некто Поль Карэ, если, конечно, верить найденным при нем документам. Но я больше доверяю этим маленьким картинкам... их труднее подделать.
Он извлек из своей коллекции еще две фотографии.
— Полистаем немного наш семейный альбом, — ухмыльнулся он. — Номер два: отпечатки пальцев, снятые с трупа так называемого Карэ. Номер один: дактилоскопическая карточка некоего Поля Жалома. Старого приятеля нашего Парке, обладателя весьма богатого послужного списка: побег из тюрьмы, запрет на проживание, ссылка и — в прошлом — член банды Жоржа Парри, затем Виллебрюна. Отпечатки идентичны.
Я прищелкнул пальцами от удивления. Он не дал мне времени высказаться более вразумительно и продолжал:
— По всей вероятности, Коломер вышел на пего как на бывшего сообщника похитителя жемчуга — помните коллекцию газетных вырезок, собранных вашим помощником? Но мне думается, Коломер был убит не только по этой причине. Ведь Жалом с тем же успехом мог попытаться бежать. К тому же возможности Коломера были весьма ограничены. Нет, здесь другое. Дело в том, что этот Поль был еще и сообщником Виллебрюна, вышедшего из тюрьмы и, как нам кажется, также способного на убийство из мести. Что могло быть проще для этого потрошителя банков, чем вложить оружие в руки своего бывшего подручного, который, убивая Коломера, мстит за своего шефа и одновременно избавляется от собственного нежелательного свидетеля? Вы скажете, что эта логика нашего приятеля мало чем отличается от логики Простофили? А я отвечу, что в преступном мире имя этому Простофиле — легион, и вам это известно не хуже, чем мне.
— Справедливо. И все же, почему преступник, применивший огнестрельное оружие на многолюдном Перрашском вокзале, в схватке со мной ограничился кулаками? Очередной промах Простофили?
— А шум от выстрела, месье Бюрма...
Он снова взял в руки револьвер.
— ...Это устройство — звукоглушитель Хорнби — позволяет значительно снизить шум и вспышку от детонации. Этого вполне достаточно, чтобы применить оснащенное им оружие в гомоне вокзальной толпы, под грохот военных маршей, но отнюдь недостаточно, чтобы без последствий воспользоваться им в ночной тишине. Так вот, чтобы уж ничего от вас не скрывать, я не считаю, что Карэ-Жалом заранее выбрал Перрашский вокзал в качестве идеального места для убийства. По-моему, он следил за Коломером и выстрелил в него лишь под давлением обстоятельств. То есть, когда ваш помощник, бросившись к вам навстречу, окликнул вас по имени, он испугался разоблачения и пошел ва-банк.
— А что Боб делал на вокзале?
Бернье раздраженно постучал ладонью по столу.
— Разве это уже не установлено следствием? Спасался бегством. Выследил слишком крупную дичь. Один Жалом — еще куда ни шло. Но вкупе с Виллебрюном добыча оказалась ему явно не по зубам. Коломер неловко раскрыл свои карты, а затем решил, что единственный способ дешево отделаться — это скрыться; если не навсегда, то хотя бы на время.
— Откуда Жалом звонил мне?
— Не из агентства Лафалеза, чего я поначалу опасался. Замечу в скобках, что проведенное нами расследование ставит вашего коллегу вне подозрений...
— Я боялся, что вы пойдете по ложному следу. Так откуда он мне звонил?
— Из пустующей квартиры неподалеку от места работы, владельцы которой уехали всего на несколько дней,
вот почему их телефонная линия не была отключена. Вам, наверное, по собственному опыту известно, что по общественному телефону можно позвонить, только предъявив удостоверение личности. Жалом знал об этом и не хотел рисковать. Будучи педантом, он, по-видимому, заранее заприметил эту пустующую квартиру, чтобы в случае необходимости тайно воспользоваться телефоном. На замке двери этой квартиры мы обнаружили едва заметные следы от отмычки. О, это был настоящий ас.
Я предоставил ему возможность вволю насладиться моим восхищением, а затем спросил:
— Итак, все разъяснилось?
— Ну да, все разъяснилось.
И он вновь погрузился в восхищенное созерцание, на сей раз — собственной персоны. Видимо, он и в самом деле чертовски переутомился за этот день.
— И следствие, что называется, закончено?
Он раздраженно присвистнул.
— В отношении Карэ-Жалома — да. Но мы продолжаем разыскивать Виллебрюна — это вышедшее на свободу привидение. Убедившись, что он — инициатор убийства, мы допрашиваем его бывшего сообщника, похитителя дамских сумок. Поначалу тот сразу признал в Жаломе старого друга-приятеля. Но потом словно язык проглотил. Твердит, что знать ничего не знает о своем бывшем главаре. — Он взглянул на часы и неприятно хохотнул. — Впрочем, еще не так поздно; утро вечера мудренее; может быть, завтра у него развяжется язык. Еще кофе?
— Да. И если можно, полную порцию сахара.
Он охотно выполнил мою просьбу, фальшиво насвистывая мотив популярной эстрадной песенки, являя собою умиротворяющее зрелище довольного всем человека. Ни за что на свете не пожелал бы я себе такой эйфории.
...Проснулся я в госпитале, проведя несколько часов в беспокойнейшем сне, к которому кофейный эрзац комиссара не имел никакого отношения.
Покинув чуть свет полицейское управление, я не решился беспокоить Марка, и Бернье услужливо вызвался проводить меня. Несмотря на его присутствие, ворчливый сторож обозвал меня пройдохой.
На следующий день, едва я собрался подтвердить справедливость этого прозвища, в очередной раз замыслив улизнуть, как медсестра передала мне, что меня срочно вызывают в контору.
— Вовсе не за тем, чтобы устроить вам головомойку, — добавила она, заметив мою нерешительность.
И так как эта женщина являла собою органичную неспособность ко лжи, то я объявился в конторе. Там меня поджидал какой-то чин. Пренебрегая элементарными нормами гигиены, он грыз авторучку.
— Итак, курс лечения закончен? — осведомился он.
- Да.
— Тогда собирайтесь в Париж. Отбываете сегодня вечером. Литерный поезд для репатриантов с визой немецкого командования проследует сегодня ночью через Лион. Вы поедете на нем. Вот ваше демобилизационное предписание и двести франков.
— Дело в том, что...
— Только не говорите мне, что вам здесь понравилось. За все это время вы не провели в госпитале и двух часов.
Я начал было объяснять, что мне полюбился не столько госпиталь, сколько город. Нельзя ли отсрочить отъезд? Мне столько еще нужно успеть сделать. Он ответил с раздражением, что находится здесь не для того, чтобы поощрять всякие там шуры-муры, что, если я хотел остаться в Лионе, мне надо было сообщить об этом заблаговременно, что немыслимо предугадать все мои причуды, как, впрочем, и переделывать уже оформленные документы ради одного только моего удовольствия. А если мне так уж полюбился Лион, придется сразу же по прибытии на место позаботиться об обратном пропуске.
— Отправление поезда в двадцать два ноль-ноль, — отрезал он.
То есть дал понять, что бюрократическое решение необратимо и обжалованию не подлежит.
Я помчался на ближайшую почту, чтобы задействовать все свои связи для отсрочки отъезда.
Но, предъявив документы и назвав номер телефона комиссара Бернье, я неожиданно аннулировал заказ. Я вдруг подумал, что, в конце концов, у меня хватает дел и в оккупационной зоне, а чтобы их все переделать, нужно вернуться в Париж.
Я поделился новостью с Марком Кове, и мне пришлось пересказать ему во всех подробностях наш разговор с Бернье. Я костьми лег, чтобы не дать ему тут же приняться за статью. И пообещал к вечеру дополнительную информацию.
Большую часть дня я провел в хождениях по барам, встречаясь с парнями, промышляющими контрабандой.
Я искал сигареты «Филип Моррис» для мэтра Монбризона. Он проявил по отношению ко мне истинное благородство, и этим подарком я хотел выразить ему свою признательность. Но нигде не посчастливилось мне раздобыть эти престижные сигареты. Пришлось удовлетвориться сигарами. Он не употреблял эту отраву, однако оказался достаточно деликатным, чтобы любезно принять их. Ему я также счел своим долгом поведать об этом деле. Не менее двадцати раз прерывал он меня: «Потрясающе!»
— До встречи в Париже, — сказал я на прощание.
— Непременно. Только когда? Я по-прежнему сижу без пропуска. Этому нет конца. Я знаком кое с кем из полицейских, но все они относятся к разряду vulgum pecus 3. То есть не пользуются никаким влиянием. И все это тянется и тянется...
— Вы правы. Это даже хорошо, что у меня появилась возможность воспользоваться литерным поездом.
Последний визит я нанес Жерару Лафалезу.
— Отбросьте эту вашу скованность, — обратился я к Луизе Брель, чистосердечно протягивая ей руку. — Ведь я же не людоед.
Помирившись с ней, я попрощался с глазу на глаз и с ее шефом. От него я позвонил комиссару.
— Партию в покер нам придется отложить. Во исполнение приказа пока еще не упраздненных военных властей этой ночью я отбываю в Париж. Я вам ведь больше не нужен? Кстати, как поживает наш карманник?
— Пришлось временно прервать допросы.
— Что вы говорите? Не иначе как по ходатайству тюремного врача? Смотрите, не угробьте его.
— Такие на редкость живучи. Счастливого пути.
В двадцать один тридцать в сопровождении Марка я отмерял шагами мокрый асфальт седьмой платформы. Корреспондент «Крепюскюль», которого я держал на диете более или менее отдаленных посулов, хранил молчание. Ледяной ветер, предвестник снегопада, прорывался через вокзальные витражи, не привнося радости в ожидание. Полутемный, холодный, голодный буфет не прельстил ни меня, ни Марка. Мы молча шагали взад-вперед по платформе, кутаясь в пальто.