— Передайте вашему человеку: во-первых, пусть поучится не высовываться; а во-вторых, он по-прежнему волен задержать того подозрительного субъекта. Тем более что этот субъект — перед вами.
Мои слова окончательно испортили и без того скверное настроение Фару. Он несколько раз выругался.
— Так что, продолжать наблюдение? Вообще-то это против правил, то, что вы заставляете меня делать...
— Пока продолжайте. Как знать... Может быть, это дело принесет вам очередную нашивку.
— М-м-м... да. Сомневаюсь.
— А как насчет отпечатков?
— Вот-вот. Поговорим и о них. Это еще что за шутка? Мы, государственная полиция, отравляем существование живым, вы же, частные детективы, похоже, побиваете все рекорды вендетты. Вы что, надеетесь поручить мне когда-нибудь нацепить наручники на того парня, отпечатки пальцев которого вы мне передали? Уж не это ли дело, — добавил он с издевкой, — принесет мне очередную нашивку?
— На это у меня мало надежды. Того парня нет в живых.
Он едва не лопнул от возмущения.
— И вы знали об этом?
— Да
— И заставили меня рыться в картотеке? В поисках покойника. Зная, кто он?
— Нет.
Он склонился надо мной, почти касаясь своими серыми усами моего лица.
— Вы не знали, кто он?
— Да нет же, говорят вам. И вы мне его сейчас назовете.
— С превеликим удовольствием. Это отпечатки Жоржа Парри, по прозвищу Джо Эйфелева Башня, международного преступника, короля побегов и похитителей жемчуга.
Глава III. ГРАБИТЕЛЬ
Одним прыжком я очутился на ногах. Стул отлетел в сторону. Трубка вывалилась у меня изо рта и покатилась по полу. Всем своим видом я должен был являть собою аллегорию величайшего изумления.
— Джо Эйфелева Башня? — пролепетал я. — Жорж Парри?
Я схватил его за лацканы мундира.
— Немедленно несите сюда альбом с фотографиями, — закричал я. — Жорж Парри умер не в 38-м году. Месяц назад он был еще жив.
Ошеломленный этим новым известием, не требуя дополнительных разъяснений, он побежал за достопримечательной коллекцией фотографий преступников.
— Сравните это с вашей фотографией Парри, — сказал я, вручая ему фото обеспамятевшего, — есть ли между ними какое-нибудь сходство?
— Но ведь вы же мне сами говорили...
— Не обращайте внимания на то, что я вам говорил. Человек на этой фотографии и парень, с которого я снял отпечатки, — одно и то же лицо.
Он схватился за голову.
— Боже мой, — запричитал он едва ли не сломленный. — Боже мой, это другой человек...
Он растерянно смотрел на меня.
— Возможно ли, чтобы впервые за всю историю уголовного розыска и научной экспертизы отпечатки пальцев...
— Не будьте ребенком, Фару. Вы же тщательно сверили их, не так ли? И обнаружили какое количество совпадений?
— Семнадцать. Максимальное.
— На каждом пальце?
— На каждом.
— Значит, ошибка исключена, — подытожил я. — Наш гангстер — «регистрационный номер 60202».
— Это другой человек... — твердил Фару, оторвавшись от фотографий.
— Напротив, как раз тот самый. Тот самый именно потому, что другой. Не смотрите на меня так... Я не сошел с ума. Просто наделен чуть более пылким воображением. Успокойтесь и сравнивайте. Овал лица тот же, хотя само лицо, если отвлечься от шрама, претерпело известные изменения. Рот стал меньше, подбородок украсился искусственной ямочкой. У Жоржа Парри нос курносый; у моего товарища по заключению — прямой, с тонкими крыльями. Что касается ушей, то у Джо Эйфелевой Башни они оттопырены, тогда как здесь — приплюснуты, почти прижаты, отчетливо выступающий висок выровнялся и т. д.
— Пожалуй... вы правы, — согласился он после минутного размышления.
Наконец, осознав, что кроется за констатацией этого факта, разразился гневной тирадой в адрес хирурга, до неузнаваемости изменившего облик преступника.
— А ведь его официально опознали в 1938 году в трупе, найденном на побережье Корнуэлла, — заметил я.
— Да! Тело было наполовину изъедено крабами. Однако Скотленд-Ярд его и в самом деле опознал... хм...
— Понимаю. Вы не решились произнести, хотя явно подумали об этом, что английская полиция выдала желаемое за действительное.
— Во всяком случае, после его смерти — действительной или мнимой — Скотленд-Ярд никогда уже больше о нем не упоминал.
— Еще бы! Парри решил отойти от дел и спокойно пожить на свою ренту. Ради этого он и отважился на смелую инсценировку и до или после нее — эдакий Элвин Кэрпи, американский преступник номер один, только более удачливый — воспользовался услугами искусного хирурга.
Фару вылил очередной ушат проклятий и угроз на голову этого неразборчивого в средствах хирурга. И остановился только для того, чтобы потребовать от меня более подробных разъяснений, ибо, по его мнению (он вдруг перешел на агрессивный тон), я давно уже обязан был их ему представить. Подняв с пола, вытерев, набив и раскурив трубку, я подробно изложил ему эту запутанную историю, ни словом не обмолвившись, однако, об эпизоде с двойником Мишель Оган. Я явно страдал недугом умолчания.
— Итак, подведем итоги, — проговорил инспектор, задумчиво покручивая серый ус. — В немецком концлагере для военнопленных вы встречаете Жоржа Парри с диагнозом амнезия... Это не симуляция?
— Ни в коем случае.
— Незадолго до смерти к нему чудесным образом возвращается память, и он обращается к вам со словами: «Элен, улица Вокзальная, 120».
— Я спрашиваю у него: «Париж?» Ему кажется, что я называю его по имени 5, и он утвердительно кивает. Короче, на улице Вокзальной в 19-м округе нам ничего не светит; к тому же, там нет дома 120...
— Отлично. Оказавшись в Лионе, вы становитесь свидетелем убийства Коломера, который перед смертью сообщает вам тот же таинственный адрес. Вы полагаете, ему удалось установить, что Жорж Парри жив?
— Да, таково единственное объяснение, логически увязывающее два эти события.
— Я тоже так думаю. Затем вы приходите к заключению, что улица Вокзальная, 120 вполне может оказаться Лионской улицей, 60. Допустим. Чтобы собрать дополнительные сведения о жизни вашего сотрудника в Лионе, вы обращаетесь за услугами к частному детективу. Его словоохотливая секретарша и бывший сообщник Жоржа Парри пытаются отправить вас на тот свет. Согласно версии комиссара Бернье, убийца Коломера — Жалом, но... но вы эту версию не разделяете?
— Нет.
— Почему?
— По причине прямо-таки противоестественной осмотрительности этого типа. Упоминая об этом его качестве, я имею в виду даже не столько опрятность его жилища — сейчас объясню почему, — сколько скудное содержимое его карманов. Невозможно удовлетворительно объяснить, почему такой осмотрительный субъект не захватил с собой револьвер... Поэтому я и убежден, что между двенадцатью и половиной четвертого ночи — временем нашего посещения квартиры Жалома — в ней побывал кто-то еще.
— Как?!
Я повторил.
— У вас есть доказательства?
— Одни предположения.
— Кто, по-вашему, этот таинственный визитер?
— Убийца Коломера, он же — человек, натравивший на меня Жалома. Весьма вероятно, что он ждал неподалеку от Арочного моста исхода нашего поединка и, видя, что его подручный не возвращается... Нет, скорее всего, он услышал всплеск, после чего, находясь поблизости, увидел, что мы возвращаемся целые и невредимые, несмотря на подстроенную нам ловушку. Испугавшись, неясно представляя себе степень моей осведомленности, понимая, что в результате неминуемого обыска на квартире Жалома в мои руки попадут, компрометирующие его документы, он прямиком устремляется к дому своего сообщника, открывает своим ключом дверь и... наводит порядок. Демонстративно прячет оружие, которым совершено преступление в Перраше, в надежде убедить нас, что убийца Коломера — Жалом. Ведь этот револьвер не позволяет установить настоящего владельца. Иностранного производства, незаконно переправленный и таким же способом приобретенный. Очень скоро к нему уже нельзя будет раздобыть патронов. Поэтому не жалко и расстаться.
— Тысяча чертей, — выругался Фару, — так какого ж дьявола вы торчите в Париже? Если ваши доводы построены не на песке, убийца — в Лионе, это ясно слепому.
— Меня, если можно так выразиться, выдворили оттуда. Правда, я оставил кое-какие инструкции Жерару Лафалезу. Во всяком случае, я полагаю, что разгадку тайны следует искать в оккупационной зоне, в Париже или где-то еще...
— На чем основываются ваши предположения?
— На интуиции. Э-э-э! Не смейтесь. Если всякие там Бернье, Фару и им подобные самым жалким образом блуждают в потемках, то именно потому, что не наделены ею в достаточной мере. Между прочим, не что иное, как интуиция побудила меня снять отпечатки пальцев с умершего, загадочного больного амнезией. Я обратил внимание, что он прижимал палец к карточке военнопленного с той уверенностью и, если хотите, знанием дела, какими не обладали другие заключенные. Деталь, скажете вы? Но ведь как раз из таких деталей и состоит мой метод...
— Включая давление на свидетелей.
— А почему бы и нет? Это подручные средства. Так на чем я остановился?
— На перечислении причин, по которым вы рассчитываете найти разгадку в этой зоне.
— Ах, да! Моя интуиция. Затем эта история, будто бы Коломер собирался пересечь демаркационную линию. Считаю долгом заметить, что я никогда, ни одной секунды не верил в то, что Коломер хотел бежать. Это была идея комиссара Бернье. Если даже Коломер и установил, что Карэ — это Жалом, то есть бывший сообщник Джо Эйфелевой Башни и Виллебрюна, — совершенно непонятно только, почему все это должно было его интересовать, ему вполне достаточно было бы в целях самозащиты заявить об этом в полицию. Во-вторых, я считаю, что все-таки не зря потратил время, возвратившись в Париж, эту добрую старую деревушку, ибо установил здесь личность обеспамятевшего и заглянул в глаза Элен Шатлен.