Звонок в дверь избавил меня от необходимости искать продолжение этому диалогу. Он гремел повелительно. Звонивший не отрывал указательного пальца от кнопки.
— Никак судебный исполнитель? — сделал Марк проницательное предположение.
— Нет. Одна дама, обучающая меня дьяблерии. Ваше присутствие может нас смутить.
— Ясно, — сказал он, вставая и морщась от боли. — Я живу в Отель дез Ар, на улице Жакоба. Не забывайте меня.
— Ну что вы, как можно.
Я открыл дверь и едва увернулся от удара ботинком в бедро. Устав музицировать с помощью дверного звонка, Флоримон Фару решил задействовать ноги.
— Так вот она какая, ваша дама? — развеселился Марк. — Могла бы и побриться.
И, прихрамывая, стал спускаться по лестнице.
— Это еще что за постреленок? — спросил инспектор, основательно располагаясь перед электрообогревателем, который пользовался сегодня несомненным успехом.
— Так, один журналист.
— Он похож на мелкого жулика.
— Одно не исключает другого.
И, решив, что мы вдоволь наговорились о пустяках, я в общих чертах обрисовал итоги проведенных мною за два дня изысканий в Шато-дю-Луар и сделанных там открытий.
— Довольно-таки продуктивно, но правда ли? — присовокупил я в виде приложения к рассказу. — Драматические события могли бы быть восстановлены в следующей последовательности: некие люди подвергают Жоржа Парри пытке на манер Оржерских Кочегаров, поджаривая ему пятки с намерением вырвать какой-то секрет, быть может, — тайну. Однако вместо признания, на которое рассчитывают палачи, эти пытки провоцируют амнезию.
Фару оторопело смотрел на меня. Я встал и снял с этажерки книгу.
— Вот исследование профессора медицинского факультета о феномене сна, — сказал я. — Послушайте-ка, что он пишет. Вникните в эти любопытные медицинские наблюдения. «Мы должны признать, что человек, сталкивающийся с опасностью или какими-то серьезными жизненными осложнениями, обнаруживает склонность если и не имитировать смерть, то, во всяком случае, засыпать, что служит средством защиты от тягостной реальности, уходом от нее. Существует такое явление, как «бегство в сон». Этот весьма любопытный феномен отмечают самые разные исследователи... Вот что случилось, к примеру, с одним негоциантом. Однажды, получив по телефону неблагоприятные для себя новости, он вдруг внезапно заснул, не выпуская трубки из руки. Другой случай: некий молодой человек, повздорив с отцом, ощутил неодолимую потребность в сне. В дальнейшем при появлении отца он всякий раз неизменно впадал в сон. Одна весьма интеллигентная и энергичная дама засыпала, если что-то складывалось не так, как ей хотелось, например, когда ей никак не давались уроки пения. Студент, экзаменуемый преподавателем по недостаточно глубоко изученной им теме, засыпает, избавляя себя таким образом от необходимости отвечать на поставленный вопрос, и т. д.»
Я закрыл книгу.
— Не кажется ли вам, что здесь рассматривается тот же психический механизм, который привел к параличу память Джо Эйфелевой Башни? А если это так, то не вправе ли я предположить, что под воздействием пытки, в тот момент, когда ему начинает уже казаться, что от боли он поневоле выдаст секрет, Жорж Парри в целях самозащиты делает над собой невероятное усилие, чтобы забыть, заснуть, ибо заснуть и означает забыть? И вот это поистине апокалипсическое усилие, предпринятое после многочасовой пытки — уже 20-го числа тот человек отказался от услуг супружеской четы Матье, а в комнатах виллы я обнаружил следы долговременного стойбища, — это усилие, говорю я, нарушает равновесие, провоцирует психическую, травму, приводящую к амнезии, не временной, а необратимой. И лишь много позднее, in extremis 6, происходит обратный процесс. И первые же сознательные слова, сорвавшиеся с его губ, даю... гм... руку на отсечение — именно те, что не смогли вырвать у него его мучители: улица Вокзальная, 120... Адрес, который, как я понимаю, не приносит счастья тому, кто его знает.
Фару захлопал в ладоши.
— Ваши построения по обыкновению замысловаты. Впрочем, я не располагаю контраргументами, а научная сторона ваших доказательств весьма впечатляет. Но это еще не все... Придется, наверное, направить туда следственную комиссию для осмотра деревенской хибары и снятия показаний со слуг. А для этого надо будет поставить в известность шефа. Я не шучу, Бюрма, мы уже не можем больше работать тайно. Тем более что, пока вы отсутствовали, произошли кое-какие события. Я и прибыл-то так поспешно только для того, чтобы сообщить вам о них, однако за все то время, что я у вас в гостях, вы не дали мне вставить ни единого слова, а ваш рассказ получился таким занимательным...
— События какого рода?
Серые усы инспектора ощетинились.
— Вы по-прежнему убеждены в невиновности вашей бывшей секретарши? Боюсь, что первое впечатление вас не обмануло. Вчера девица Шатлен — не думаю, что это официальное обращение к ней преждевременно, — девица Шатлен, все еще пользующаяся отгулом, вышла из дому. Находясь по-прежнему под наблюдением, она привела своего хвоста к Орлеанским воротам. У автобусной остановки скопилась большая очередь, и она подозвала велорикшу. Мой агент явственно услыхал, как она сказала: «Это неподалеку, улица Вокзальная». Транспортное средство скрылось в направлении Мон-руж. Мой агент оказался в щекотливом положении: он не мог задержать рикшу, как вправе был бы поступить, если бы вел штатное расследование. Поэтому он не стал продолжать слежку и, доложив мне о происшествии, вернулся на Лионскую улицу. Поздно вечером девица Шатлен возвратилась домой. Я усилил наряд по наблюдению, но воздержался от принятия дальнейших решений. Честно говоря, я ждал вашего возвращения, чтобы совместно проанализировать ситуацию. Но предупреждаю: я настроен решительно.
— Так же, как и я, — взволнованно произнес я. — Мы с вами овечка да ярочка — одна парочка. Одолжите еще денек-другой, прежде чем ставить в известность шефа... А сейчас — летим к нашей пташке. Да поживее.
— У меня машина, — сказал инспектор.
— Машина... полицейская?
— Разумеется!
— У моего подъезда? Вы что, решили окончательно погубить меня во мнении моей консьержки?
На Лионской улице Элен Шатлен не оказалось дома. Привратница высказала предположение, что она воспользовалась последним днем отгула, чтобы прошвырнуться по магазинам. Мы зашли в бистро напротив, где в ожидании окончания дежурства сидел сыщик Фару.
— Мартен на хвосте у курочки, — элегантно отчитался он. — Скорей всего ничего особенного не случилось, иначе бы он позвонил.
Нам не оставалось ничего другого, как терпеливо сносить невзгоды. Приняв такое решение, мы припарковали машину в укромном месте, вернулись в бар и выпили по нескольку кружек пива. Процентное содержание алкоголя в этом пойле не располагало к оптимизму.
К восьми часам сгустилась уже темная ночь, когда в бар вошел какой-то тип, по виду вылитый сыщик. Им оказался тот самый Мартен, которого Фару закидал вопросами. Он только что проводил «курочку» до дома (он тоже говорил «курочка»), мотаясь за ней от Самар к Лувру, от Лувра к Галереям, от Галерей к Веснам. Все его существо вопияло об отвращении, которое вселило в него посещение универсальных магазинов.
— Пошли, — сорвался я с места, — я немного надавлю на нее, а вы проследите за реакцией.
Я назвал себя, и Элен без колебаний открыла дверь. По когда увидела, что я не один, на ее лице отразилось некоторое замешательство. Она была неглупой женщиной и быстро сообразила (я прочел это в ее глазах), что Фару — отнюдь не элегический поэт.
— Послушайте, малышка, — начал я без обиняков, — карты на стол. Все это время полиция следила за вами, и следила по моей просьбе. Оставим до следующего раза выяснение того, прав я или не прав, решившись на эти меры предосторожности. Теперь же я хочу задать вам несколько вопросов. Постарайтесь ответить на них без околичностей. Заметьте: я курю трубку за трубкой, а это признак того, что я здорово не в себе.
Она широко раскрыла свои серые глаза, с испугом отступила, прислонилась к столу и грациозным жестом поднесла руку к груди.
— Вы... патрон, — прошептала она. — Вы... организовали за мной слежку... Зачем?
— Сейчас вопросы задаю я. От гриппа не осталось и следа, не правда ли? Во всяком случае, так мне представляется, раз вчера вы совершили прогулку в предместье Не знаю, в какое именно, но знаю, что на улицу Вокзальную. Вокзальные улицы — это как раз то, что в последнее время чертовски меня интересует.
Говоря это, я вглядывался в глубину ее глаз. И кроме волнения, вызванного нашим неожиданным вторжением, ничего в них не прочитал. Между тем она сказала:
— Это в связи с Бобом.
— Да, в связи с Бобом. Как это вы так быстро догадались? — саркастически произнес я.
— Я не спрашиваю у вас, в связи ли это с Бобом, — отчеканила она решительно и враждебно. — Я просто констатирую, что это в связи с Бобом.
— Тем лучше. Это избавит нас от излишней траты времени. Итак, вы побывали на Вокзальной улице в связи с Бобом?
— Да.
— Где?
— В Шатийоне.
— В доме 120?
— Нет, не 120. В... право, не припоминаю номера... Мне кажется, я никогда его не знала... Это вилла, которую родители Боба снимают в самом конце улицы.
— Значит, вы были у родителей Боба на улице Вокзальной — не припоминаю, в каком доме?
— Да.
— Не шутите со мной, Элен, — угрожающе прорычал я. — Вы слишком хорошо меня знаете, чтобы понимать, что это может обернуться против вас. Я переписал адрес родителей Боба с открытки, которую они послали ему в Лион: улица Рауля-Убак, вилла Ирисов.
— Если бы вы не так активно на меня наседали, может быть, я и смогла бы объясниться. Мы оба правы. Рауль-Убак — это новое название конца Вокзальной улицы. Я и сама узнала об этом лишь вчера. До перемирия она называлась Вокзальной. Мне известно, где это находится, так как я много раз бывала там с Бобом.