— Я не заметил ничего сверхъестественного.
— Что он вам сказал?
— Ничего. Он просто не успел. Поезд тронулся. Он вспрыгнул на подножку. И тут же рухнул вниз.
— И в его облике не было ничего, что изобличало бы страх? — задумчиво произнес адвокат, покручивая в пальцах сигарету.
— Ничего.
— В таком случае прошу прощения, но я возвращаюсь к своей версии о наркотиках. Предположим, по той или иной причине Коломеру срочно понадобилось покинуть Лион. Он приходит ко мне за деньгами. Чрезмерная взволнованность, беспокойство, которые я принял за страх, могли и не иметь отношения к этой поездке, а являться попросту результатом затянувшейся паузы в приеме наркотиков. Пресловутой «ломки». Выйдя от меня, он раздобывает наркотики и принимает их. Когда три часа спустя вы встречаете его на вокзале, он уже свеж и бодр. Что вы на это скажете?
— Очень может быть... если не считать одной детали. Когда мы расстались с Коломером в начале войны, он не был наркоманом. Не исключено, что за это время он им стал. Не знаю. Но вы, ведь вы часто его видели. Он что, производил впечатление токсикомана?
— Я не врач, — повторил он. — Видите ли, Бюрма, лишь результаты аутопсии могут просветить нас на этот счет. Они вам известны?
— Нет. Бернье ни словом не обмолвился о заключении медицинской экспертизы. Это умолчание можно интерпретировать двояко: либо ему нечего мне сказать, либо он утаивает слишком многое. Черт возьми, этот комиссар — само чистосердечие...
Монбризон закурил новую сигарету и рассмеялся.
— А не говорил ли он вам об Антуане Шеври и Эдмоне Лоле?
— Это еще кто такие?
— Друзья... или, вернее, знакомые Коломера. Да так, ничего особенного. Хотя я и сослался на них в своих показаниях.
— Он мне ничего о них не сказал. Умоляю, не берите с него пример. Как мне представляется, вы достаточно часто виделись с Бобом и можете сообщить что-то более конкретное о его образе жизни.
— Да, конечно. Хотя здесь мало что можно сказать. Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, каким скрытным человеком был ваш сотрудник. По правде говоря, у меня сложилось впечатление, что, кроме меня, он ни с кем не общался. Не считая этих двух молодых людей, которых я рекомендовал ему в качестве помощников, когда он носился с идеей основать сыскное агентство. Врученные мне на хранение деньги собственно и предназначались для финансирования этого проекта, которому так и не суждено было осуществиться.
— Вот как! Напомните мне, пожалуйста, имена этих молодых людей.
— Антуан Шеври и Эдмон Лоле.
Я занес их в записную книжку и устремил на адвоката выжидающий взгляд. В ответ он покачал головой.
— Их адреса мне неизвестны. Лоле уехал в Марокко, и я получил от него одну-единственную открытку из Марселя; Шеври, вдоволь хлебнув нужды, блудным сыном вернулся к своим родителям в надежде, что там что ни день, то пир. Это где-то на Лазурном берегу, будь я проклят, если помню название.
— Если эти ребята вдруг объявятся по какому-нибудь адресу, дайте мне знать.
— Непременно. Но это произойдет не скоро, и я сильно сомневаюсь в том, что они вам помогут. Ведь они познакомились с Коломером через мое посредство... то есть знают его еще меньше, чем я.
— Бернье объявил их розыск?
— Разумеется. Рутинная сторона профессии, не правда ли? Он с таким трудом нападет на их след, а они
в лучшем случае сообщат ему какие-нибудь ничего не значащие сведения. Сигарету? Ах, да, вы же предпочитаете другое.
— И все же благодарю вас. Хм... Горло пересохло от этих разговоров. Если мне не изменяет память, в свое время у вас был славный погребок...
— Дьявол Бюрма! — воскликнул он. — Вот он, главный вопрос, который вы все это время готовились задать мне, старая лиса. Да разве стал бы я дожидаться его, чтобы наполнить бокалы? Увы! У меня ничего больше нет. Что касается моих винных запасов, то я пренебрег теми мерами предосторожности, которые принял в отношении любимого табака. Впрочем, за выпивкой дело не станет. У меня нет неотложных дел. Приглашаю вас отведать эрзац в одном кафе, согретом дыханием завсегдатаев.
— К сожалению, не смогу уделить вам много времени, — ответил я, поднимаясь с кресла. — У меня назначена встреча с одним журналистом.
- Где?
— В маленьком симпатичном кафе в Пассаже... Забыл, как называется. Неподалеку от Гиньоль.
— Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, если я вызовусь проводить вас?
— Ни в коей мере. При условии, что вы забудете мое имя.
Он вскинул брови.
— Ах-ах! Как таинственно, — произнес оп. — Иду с вами. Помянем добрые старые времена.
Перед уходом он сделал распоряжения лакею, который вручил ему повестку, доставленную на велосипеде полицейским. Он сунул ее в карман, и мы вышли.
Марк Кове поджидал меня в тепле «Бара в Пассаже», в одиночестве смакуя достоинства синтетического аперитива.
— Материалы при вас? — набросился я на него безо всяких преамбул.
— За вами что, гонится полиция? — спросил он. — Здравствуйте, месье. Сядьте и закажите себе что-нибудь покрепче. Нет у меня ваших материалов. Критик в отлучке. Его подружка живет по ту сторону демаркационной линии, а так как в его распоряжении имеется постоянный пропуск... Словом, он будет здесь завтра. Мне казалось, что время терпит и можно не привлекать посторонних. Раз уж кому-то суждено быть в курсе моих мерзопакостных наклонностей, пусть уж этот кто-то остается в единственном числе, как вы полагаете? Ведь один день ничего не решает.
— Да, один день ничего не решает.
После того как я с некоторым опозданием представил их друг другу, мы сели за столик и выпили по три аперитива (угощали по очереди), в сравнении с которыми эвианская минеральная вода показалась бы просто взрывчатой смесью.
— А не поужинать ли нам вместе? — предложил я, морщась от отвращения. — Вы расплатитесь талонами, а я деньгами.
— Идет, — сказал Марк. — Я знаю один прелестный ресторанчик.
И мы отправились в заведение, битком набитое журналистами, парижанами и местными жителями. Журналистов нетрудно было отличить по светлым пиджакам, торчащим из нагрудных карманов авторучкам и специфической манере называть по имени, словно они имеют дело с гарсонами, экс-депутатов и актеров. Кое-кто из присутствовавших поздоровался с адвокатом, но никто не узнал во мне директора Агентства Фиат Люкс, и ни разу разговор не коснулся преступления в Перраше. Марк представил меня своим друзьям под шутовским псевдонимом Пьер Кируль, за который он, как видно, ухватился. Он явно готовился к окончательному разоблачению и своей сенсационной статье.
Во время трапезы я вдруг отвлекся от контрабандного бифштекса, который, вероятно, именно по этой причине был тверд, как подошва. Мне в голову пришла мысль.
— Послушайте, Марк... Вы сказали, что у вашего литературоведа есть постоянный пропуск? А у вас?
— Отвечаю «да» на первый вопрос и «нет» — на второй. Что весьма прискорбно, — прибавил он с иронией, — ибо вы не преминули бы обратиться ко мне с просьбой об очередном одолжении, не так ли?
— Именно так. Мне нужно срочно отправить в Париж письмо. Межзональные открытки идут ужасно медленно. Если бы вы пересекли этой ночью демаркационную линию, то могли бы отправить его из первого попавшегося захолустья. А среди ваших знакомых, Монбризон, не найдется какого-нибудь курьера?
— Увы, — ответил адвокат. — Через несколько дней я сам должен быть в Париже. В связи с чем и ходатайствую о пропуске. — Он вынул из кармана доставленный велосипедистом конверт. — Вот, вызывают в комиссариат. Когда-нибудь я его таки получу, но боюсь, слишком поздно, чтобы быть вам полезным.
Марк отложил вилку и тронул меня за руку.
— Есть другой вариант, — объявил он. — Видите вон того посетителя в куртке каштанового цвета, что сидит за столом в шляпе? Он едет сегодня в Париж ночным поездом и будет там завтра в семь утра... Эй, Артур, — позвал он. — Иди-ка сюда, я познакомлю тебя со своим старым приятелем.
Журналист в шляпе только что отужинал. Он подошел к нашему столу и после ритуальных приветствий (месье Пьер Кируль — мэтр Монбризон — месье Артур Берже — ...очень приятно) спросил, чем мы угощаем. Десять минут спустя, вникнув в суть моей просьбы, он взялся ее выполнить.
На обрывке папиросной бумаги я изложил инспектору Флоримону Фару, моему осведомителю из судебной полиции, которому я когда-то помог выпутаться из весьма щекотливого положения и который был мне за это весьма признателен, свои оригинальные соображения о погоде, которой предстоит установиться после дождичка в четверг. Эти метеорологические глоссы означали в переводе, что наблюдение за домом № 120 по Вокзальной улице, равно как и информация о его обитателях, очень бы мне пригодились. Я просил его направить ответ на имя Марка Кове, корреспондента газеты «Крепю».
— Не бог весть какой компромат, — пошутил Артур, ознакомившись по моей просьбе с эпистолой.
— Мне тоже так кажется. Это для одного полицейского. Алиби гарантировано.
— Не сомневаюсь.
— Отправьте пневматической почтой; — посоветовал я.
— Договорились. Если поезд не сойдет с рельсов, ваш парень получит это послание завтра утром. Что будем пить?
Он опорожнил свой бокал и допил содержимое бокала Марка. Мы заказали бутылку бургундского, которое оказалось самым обыкновенным арамонским, впрочем, довольно сносным. Мы осушили вторую бутылку, затем третью... Все очень развеселились. На волне опьянения я вдруг с нежной грустью подумал о своем письме. В руках этого парня его ждала печальная участь. Он опоздает на поезд, это как пить дать. А если и не опоздает, то наверняка забудет письмо в кармане... Эх! До чего хороший советчик, этот Марк Кове, и до чего славные ребята, эти его приятели!
Вдумчивый и сосредоточенный, как римский папа, я внимал господину Артуру Берже, который густым баритоном пел нам о самых блистательных своих журналистских победах. Он взял на вооружение странную манеру в упор смотреть на Монбризопа, что называется, не спускал с него глаз, мерил взглядом поверх бокала, из которого пил, и с театральным комизмом набычивался, словно глядел поверх воображаемых очков.