с мистером Дайксом. Уилл Дайкс, ну, вы сами знаете, пролетарский писатель. Уверена, у вас очень много общего. Джунис, это мистер Стрейнджуэйс, который все выяснит про нашего призрака. Мистер Стрейнджуэйс, мисс Эйнсли.
Наконец раздался звук гонга, почти такой же внушительный, как бой Биг-Бена, но не слишком успешно соперничающий с раскатами голоса миссис Рестэрик. В холл вошли еще двое: один – худощавый и загорелый – двигался походкой атлета, другой – бородатый и с желтоватым лицом – уныло, ссутулившись. Их представили как Эндрю Рестэрика и доктора Денниса Боуджена. И тут среди общего фона разговоров прозвучал, как звон сосульки, голосок Клариссы:
– Где Элизабет? Разве ее сегодня не будет?
Этот невинный вопрос вызвал неожиданную реакцию. После него на мгновение воцарилась такая тишина, от которой у Найджела по спине пробежали мурашки, словно Кларисса выдвинула непростительное обвинение. Он заметил, как обитатели поместья тайком поглядывают друг на друга, словно чтобы оценить воздействие вопроса мисс Кавендиш на соседей. На долю секунды все будто бы застыли в беспомощной нереальности кошмара. Наконец хозяйка произнесла:
– Так жаль, но Элизабет не здорова. У нее случился один из ее приступов, и сегодня она не сможет спуститься. Такое для нее разочарование. Как она, доктор Боуджен?
– Пульс еще немного учащенный. Но, надеюсь, завтра мы уже сможем ее поднять.
Голос врача звучал мягко, лился как масло на взбаламученные воды, и по праву его реплика должна была бы положить конец неприятной ситуации, но Кларисса Кавендиш сказала:
– Слишком много коктейлей. Вам бы следовало запретить ей пить их. Они подтачивают человеческий организм.
Возмутительное замечание. И вдвойне возмутительное – подумал Найджел – из уст мисс Кавендиш, которая казалась воплощением церемонности и такта. Однако члены семейства Истерхэм-Мэнор восприняли его благожелательно. Это показало, что у мисс Кавендиш более тесные отношения с ними, чем представлялось ранее. Ее замечание не усилило, а рассеяло напряжение, хотя Найджел отметил, что оно никак не соответствует характеру пожилой дамы. Кое-кто из собравшихся снисходительно рассмеялся, а Эндрю Рестэрик сказал:
– Мисс Кавендиш, вы неисправимы. Думаю, вы предпочли бы, чтобы мы накачивались шерри или кларетом, чем попивали рюмочку джина или рома с содовой.
– В мое время, – живо откликнулась мисс Кавендиш, – джин пили только самые низы. Пенни за четвертушку. Как говорилось, за пенни – на небе, за два – в могиле.
И снова у Найджела пробежал по спине холодок – так жутковато прозвучали слова «в мое время». Они свидетельствовали об эпохе двухвековой давности, столетии, пережитком которого могла быть прямая как свечка, облаченная в цветастое платье и окутанная аурой изысканной учтивости Кларисса Кавендиш.
– Пенни за четвертушку! – воскликнула мисс Эйнсли. – Вот это были деньки! Но я думала, четвертушками только хлеб продавали, четвертовали буханки. Откуда еще такое словечко?
Мисс Кавендиш с немалым презрением осмотрела через лорнетку раскрасневшуюся, нервозную молодую женщину, однако не удостоила ее ответом. Зато Уилл Дайкс бросил негромко:
– Послушать кое-кого, так Бетти алкоголичка.
– Не заводитесь, Дайкс, – запротестовал Хэйуорд Рестэрик, с еще большим пылом массируя свои усы. – На мой взгляд, никто не намекал…
– Никто ни на что не намекает. Мы просто сидим, как воспитанные леди и джентльмены, делая вид, что не замечаем вони в комнате.
– Неограненный алмаз, – шепнула Шарлотта Рестэрик на ухо Джорджии. – Но каков талант, какая врожденная честность, бедняга! Он родился буквально в канаве, да, канаве, моя дорогая. Замечательно, вы не находите?
От необходимости выразить свое мнение о чудесном рождении мистера Дайкса Джоржию избавило появление дворецкого, объявившего, что обед подан. Найджел оказался за столом подле хозяйки и увидел напротив себя Дайкса. Писатель, которого он мог теперь изучать незаметно, явно был чужим в этом обществе и не старался скрыть своей неуместности. Его напомаженная челка падала на широкий лоб, грубая кожа и выпирающая нижняя челюсть не придавали его лицу привлекательности; однако у него были живые проницательные глаза и приятный низкий голос. Найджел решил, что Дайкс не пытается выставить напоказ свое низкое происхождение, но вместе с тем и не испытывает благоговения перед высшим обществом. Было что-то милое в том, как он стал на защиту Элизабет Рестэрик. Возможно, он в нее влюблен? Чем еще объяснить его появление в этом доме, в столь чуждой ему среде? Все это навело Найджела на более интригующий вопрос: почему упоминание Элизабет вызвало у присутствующих столь острую и разнообразную реакцию? Да, за этим праздничным столом, несомненно, витал некий призрак, решил Найджел, однако он не имеет никакого отношения к галлюцинациям кошки Скриблс.
Найджел обладал даром, чаще встречающимся у женщин, чем у мужчин, – принимать активное участие в разговоре, в то время как его мысли занимает совсем иное. Вот и сейчас, внимательно слушая болтовню на другом конце стола, он вполне удовлетворительно поддерживал беседу с миссис Рестэрик. И действительно, едва отвлекшись от первого нелестного впечатления, Найджел увидел в ней приятного человека: она обладала позитивным снобизмом американки, гораздо более приемлемым, чем негативный английский, поскольку продиктован жизнелюбием и жаждой новых ощущений.
– После обеда мы все пойдем в Епископскую комнату, – объявила Шарлотта. – Уверена, вам захочется восстановить картину преступления, мистер Стрейнджуэйс.
Хотя эти слова были сказаны с легкой усмешкой, взгляд ее сапфирово-голубых глаз заставил Найджела насторожиться. Что она хочет этим сказать? Какие странные слова она выбрала, говоря о призраке и кошке.
– Боюсь, я всего лишь любитель, миссис Рестэрик. Не стоит многого от меня ожидать. Постарайтесь не разочароваться во мне, если я не сумею вывести вашего призрака на чистую воду.
– Ах да… Призрак… Полагаю, в каждом старом семействе в этой стране есть свой… – она помедлила, – свой скелет.
– По всем рассказам, епископ был весьма увесистым скелетом. Вы сами в этой комнате что-нибудь видели или слышали, миссис Рестэрик?
– Нет, боюсь, медиум из меня никудышный. – Она чуть повернула голову, вовлекая в разговор Уилла Дайкса. – Вы верите в призраков, мистер Дайкс?
Найджел невнимательно слушал задиристый догматичный ответ романиста, стараясь уловить беседу за другим концом стола, которую вели Хэйуорд Рестэрик, Эндрю, Джорджия и Кларисса. И их общение принимало любопытный оборот, к которому его, вероятно, подтолкнули слова миссис Рестэрик о «картине преступления». Хэйуорд и Джорджия обсуждали детективный роман, который оба читали, но внезапно вмешался Эндрю Рестэрик:
– Беда с авторами детективов, ведь они чураются реальной проблемы.
– Реальной проблемы? – переспросила Джорджия.
– Проблемы зла. Это – единственное, что есть интересного в преступлении. Обычные мелкие преступники, которые крадут, потому что считают кражу самым простым способом заработать на жизнь, убивают ради выгоды или из-за мести, большого интереса не представляют. А преступник в заурядном детективном романе – еще скучнее, он – просто гвоздь, на который навешивается запутанный, надуманный сюжет. Но как быть… – Тут в тихий голос Эндрю Рестэрика вкрались гипнотизирующие нотки, заставившие умолкнуть и прислушаться всех за столом. – Как быть с человеком, который упивается злом? С мужчиной или женщиной, само существование которых как бы зиждется на способности причинять боль другим или унижать их?
Воцарилась тягостная тишина. Слова «человек, который упивается злом» повергли собравшихся в шок, точно Эндрю достал из своей салфетки голову Горгоны. И снова Найджел почувствовал, как все за столом затаились; возникла напряженность еще большая, чем можно было бы ожидать в разговоре о детективном романе. Нет, даже не напряженность, а предчувствие ужаса при появлении чего-то, что они все ждали. «Чушь, – подумал, раздражаясь на себя, Найджел, – ты становишься не лучше Скриблс».
– Да будет тебе, старина, – нарушил тишину Хэйуорд. – Таких людей в реальной жизни не существует. Даже в самых худших из нас есть толика хорошего… как там говорится?
– А как насчет Гитлера? – поинтересовалась мисс Эйнсли.
– А Рестэрик прав, – вмешался Уилл Дайкс. – Слишком уж это книжно. В реальной жизни таких не встретишь. Персонажи вроде слуги или гувернантки из повести Генри Джеймса «Поворот винта» в реальности по улицам не ходят.
– А вот тут вы ошибаетесь, – возразил Эндрю Рестэрик. – Я побродил по свету и говорю вам, что встречал таких извергов. Трех, если быть точным. Одного американца в Константинополе, тот промышлял шантажом. Другой был садист-штурмовик в Бреслау. Однажды ночью он напился и поведал мне по секрету, что живет попросту ради пыток, которым подвергает узников… – Эндрю Рестэрик замолк.
– А третий? – невозмутимо подстегнула его мисс Кавендиш. – Уверена, под развязку ты приберег нечто исключительно жуткое.
– А третьего, – медленно произнес Эндрю Рестэрик, как показалось Найджелу, с болью и в глубокой растерянности, – если я не ошибаюсь… можно сегодня найти в этом доме.
– Ах ты боже мой, Эндрю! – воскликнула Кларисса Кавендиш. – Какие гнусности ты говоришь! У меня по всему телу мурашки!
– Ты просто провокатор, Эндрю! – воскликнула миссис Рестэрик, пытаясь разрядить ситуацию. – Эндрю такой мастак по части розыгрышей. Вот и сейчас он старается нагнать на нас панику перед нашим маленьким сеансом. Так не пойдет, Эндрю. Мистер Стрейнджуэйс хочет, чтобы мы проявили здравый научный подход.
– Прости, Шарлотта, у меня разыгралось воображение, – откликнулся Эндрю Рестэрик. – Но я все равно считаю, что подобные люди существуют. А вы что скажете, доктор Боуджен? У вас, вероятно, богатый опыт.
Доктор, настороженно следивший за этой перепалкой, расчесал пальцами бороду. Взгляд у него стал расплывчатым и отстраненным, словно он начал перебирать в уме истории болезней.