— Но колдуний в этом городе, ввиду очень сурово карающих за волшебство местных законов, не оказалось почти вовсе. Единственная, которую мне удалось найти, принадлежавшая к кочевому племени моавитян гадалка-волшебница, хотя и не знала ничего, где тело казненного, но за три серебряных монеты согласилась попытаться вызвать для меня на короткое время тень или призрак отыскиваемого мною ессейского пророка. Мы сговорились, что встретимся в полночь неподалеку от места казни, за городскою стеною, и она почти ручалась мне за успех своих заклинаний.
— Еще до вечернего закрытия ворот вышел я за городские стены и долго бродил среди разбросанных вокруг загородных садов. При свете молодого месяца пришел я наконец к тому пригорку, у которого ждала меня моавитянка.
— Когда по голосам сменяемой неподалеку, у ворот, стражи мы узнали, что наступила полночь, чародейка очертила большой круг для себя и меня, предупредила, чтобы я ни в каком случае не выходил за черту, разделась донага, натерлась пахучею мазью из глиняной баночки, попрыскала на все четыре стороны света, а затем и на нас обоих из стеклянного флакона и заунывным голосом начала читать на незнакомом для меня языке заклинания. При свете то появлявшегося из-за туч, то прятавшегося месяца, я мог разглядеть, какой страх был написан на лице кривлявшейся колдуньи. Страх этот мало-помалу стал передаваться и мне. Порой мне слышалось щелканье чьих то незримых зубов, а выкрикам ведьмы как будто вторили страшные, подобные эху голоса. Я стал опасаться, что, вызвав каких либо местных злых демонов, заклинательница отдаст меня им, в качестве умилостивительной жертвы, на растерзание. Эта мысль все более и более овладевала мною. Когда же пришедшей в исступление колдунье что-то почудилось, и она с криком вцепилась в меня крепко и больно костлявою рукою, я, в свою очередь, дико вскрикнув от ужаса, вырвался от нее, перескочил за черту волшебного круга и без оглядки пустился бежать, не разбирая дороги.
— Как теперь помню, что кто-то стремился меня догнать в темноте и кричал завывающим голосом. Тогда мне казалось, что за мной гонятся по крайней мере Эмпуза с ламиями, но теперь я склонен думать, что меня догоняла сама заклинательница, которой я не заплатил еще денег, и она, не желая их лишаться, старалась меня воротить. Но я не узнавал ее голоса и мчался, словно меня подгоняли бичи эвменид.
— Перескакивая в темноте через невысокую стену какого-то виноградника, я повредил себе ногу и свалился без сил на недавно взрытую мотыгами землю. Там я пролежал до утра.
— Когда взошло солнце и отворены были городские ворота, я поднялся на ноги, страдая от боли, кое как приковылял в Иерусалим и добрался до нанятой мною каморки. Там я должен был пролежать несколько дней, прикладывая к ушибленной ноге мокрые тряпки, пока боль несколько не утихла и ко мне не вернулась способность ходить.
— Деньги у меня были уже на исходе, дальнейшее пребывание в городе иудеян ничего не могло сулить мне приятного, а потому, расплатившись за постой и не пожелав даже осмотреть поближе знаменитый храм на Сионе, я в одно прекрасное утро вышел из Иерусалима и направился обратно по иерихонской дороге.
— Вероятно, повреждение в ноге недостаточно зажило, так как спускаясь с гор, я скоро вновь почувствовал боль и начал хромать.
— Опираясь на палку, добрел я до Иерихона и отдыхал там гораздо дольше, чем это обыкновенно делают путники. Собравшись затем с духом, пошел я по прииорданской равнине к пешеходному броду. Это место очень оживленное, так как за ним дорога разветвляется: направо — в земли кочевых арабов, а налево — на Перею и Галаад. Меня то и дело обгоняли всадники на ослах, конях и верблюдах, иногда чей-нибудь роскошный паланкин, несомый шестью или восемью дюжими рабами, я же, грустно и не без зависти смотрел им вслед. Пешеходы тоже, порой не без шуток, перегоняли меня, и я шел, страдая от боли в ноге, одинокий и грустный.
— Как теперь помню, мысли мои вертелись около казненного галилейского пророка. Я искренно жалел, что не имел возможности повидать Иошуа бен Иозефа и вылепить его статую, и мысленно пенял ему за то, что он допустил себя преждевременно казнить… Прощай теперь и выгодный заказ, и мечты об учении у какого-нибудь хорошего скульптора, искусство и слава!..
— Эти грустные мысли мои развлек несколько пешеход, догнавший меня, но не пожелавший почему-то, подобно другим, обогнать. Он даже замедлил несколько шаг свой, глядя в лицо мне, словно стараясь внимательнее меня рассмотреть.
— «Ты принимаешь меня верно за своего знакомого, приятель», — сказал я ему по-сирийски: — «или, может быть, я напоминаю тебе должника, обещавшего тебе вернуть десять мин? Знай же, что я ни от кого не брал еще в долг».
— «Пусть так», — ответил он приветливым голосом, — «но я заметил у тебя на лице помимо ощущения боли еще и заботу, вроде той, что бывает как раз у людей, которым не удалось уплатить вовремя долг».
— «Ты почти отгадал, мой друг», — сказал я, — «но если я и должен кому-нибудь, то отнюдь не золото и не серебро».
— «Ты думаешь верно о неисполненной работе»?
— Я внимательно посмотрел на своего спутника. Это был человек несколько выше среднего роста, со светло-каштановыми, до плеч, вьющимися волосами и странно золотистым цветом липа. Черные брови, почти соприкасались в своих основаниях, казались распахнувшимися крыльями птицы. Широкие поля дорожной шляпы бросали тень на молодое, участливо ко мне обращенное лицо незнакомца.
— «Ты прав, товарищ. Мне, по-видимому, придется лишиться очень выгодного заказа», — отвечал я ему и рассказал затем про поручение Береники, которого я не мог исполнить из-за того, что иудеяне совсем некстати казнили своего пророка.
— «Судьба каждого пророка у иудеян — рано или поздно быть казненным», — задумчиво сказал мой попутчик. «Тебе конечно жаль тех удовольствий, почестей и награды, которых ты лишился вместе с заказом из-за преждевременной, по твоему мнению, смерти Иошуа бен Иозефа»?
— «Ты не упомянул еще об одном, тебе, вероятно, незнакомом наслаждении — творить и радоваться, видя успешно исполненным свое произведение», — возразил я.
— «Почему ты так думаешь, юноша?.. Впрочем, что такое искусство смертных?!.. Люди выцарапывают из мрамора на боковой части гробницы виноградную лозу, стараются уловить сходство с чертами живого лица в сочетаниях окрашенного воска на картине, выкладывают узоры из разноцветного сплава на стенах дворцов и храмов, и называют себя творцами… Но разве настоящая лилия, из тех, что растут по берегам вот этой реки, не красивее и не нежнее той, которую вы довольно неуклюже высекаете из камня, а виноградная лоза, впитывающая в себя живительный луч солнца, разве не прекраснее во сто крат изображенной на известке стены эллинским художником»?
— «Пусть так, но и создаваемые смертными вещи порой бывают прекрасны и доставляют радость как работающему так и зрителю»…
— Разговаривая таким образом, мы брели под сенью индийских смоковниц прямою широкою дорогой вдоль берегов Иордана. Видя мою хромоту и юношеское стремление не обнаружить страдания, собеседник мой замедлял шаги и время от времени сам предлагал отдохнуть. Он, видимо, не очень торопился.
— Почувствовав к нему неизъяснимое расположение и доверие, я более подробно рассказал незнакомцу о своих разбитых мечтах и надеждах.
— «Не грусти, ты еще молод. Может быть, сделавшись стар и пресытившись славой, ты сам познаешь, что она делает людей своими рабами»…
— Мы остановились с ним на ночлег в укромном месте, на берегу впадающего в Иордан серебристого притока. Из сухих сучьев прибрежных кустарников сложили мы костер и сидели, глядя, как одна за другою загораются звезды. Но еще засветло незнакомец осмотрел мою ногу и тонкими пальцами красивой руки несколько раз погладил ушибленное место. От этих поглаживаний боль заметно уменьшилась. Я поделился со своим собеседником взятыми мною из Иерихона хлебом и сыром. Когда же я хотел спуститься к потоку, чтобы напиться, то мой спутник не позволил мне сделать этого, сказав, что он сам принесет мне воды, и принес… в собственной пригоршне.
— «Ну, этого мне, пожалуй, будет маловато», — подумал я с улыбкой, глядя на столь небольшое количество влаги.
— «Пей», — властно произнес, как бы в ответ на мысли мои, принесший мне воду.
— Я послушно нагнулся и — хотите верьте, хотите, нет, — пил до тех пор, пока не перестал чувствовать жажду. Помню лишь, что внимание мое привлекло небольшое красное пятно на ладони, из которой я пил. Этою же мокрой ладонью притронулся он к больному месту на ноге моей и произнес:
— «Боль прекратилась»?
— «Вполне», — ответил я, с наслаждением вытягиваясь на прибрежной траве. Меня клонило ко сну. Довольный полученным облегчением, я вскоре заснул как убитый.
— Когда я проснулся, попутчика моего уже не было. Я мог бы даже подумать, что видел его во сне, если бы не исчезновение боли в ноге, а также крошек хлеба и корочки сыра, оставшихся на том месте, где сидел незнакомец.
— Я встал и, благодаря судьбу за ниспосланную мне накануне встречу, бодро пошел своей дорогой. Через несколько дней я добрался до Гадары.
— Явясь в мастерскую, я рассказал вкратце хозяину и его жене о постигшей меня неудаче. Мне так неприятно было еще раз передавать подробности этой неудачи, что я не решился идти в тот же день к Беренике и тотчас же принялся за работу — изображение плачущих амуров на вновь заказанном саркофаге.
— Во время обеденного перерыва я по привычке, взял в руки большой кусок воска, предназначенный на лепку маски для портретного медальона на том же саркофаге, и бессознательно стал мять этот воск и что-то лепить.
— Когда же я потом поприсмотрелся к своей работе, то был просто изумлен, до того похоже было вылепленное мною лицо на моего дорожного спутника.
— Тогда я уже сознательно, призывая на помощь память и все мое уменье, стал увеличивать это сходство.
— И довольно скоро под пальцами моими обрисовалось так недавно еще смотревшее на меня