оть что-то выяснить, быстренько отравил жену. Все просто и логично.
— Нет. — Я покачала головой и снова сказала: — Нет. Евгений Васильевич, это ведь все при мне было, и я видела… Андрей Борисович искренне был сначала ошеломлен, а потом горе его — оно тоже настоящее было.
— Ох, Рита, Рита. Когда уж Баринов из тебя эту романтическую дурь выбьет? Сколько лет ты у него работаешь, а все людям веришь… тем более здесь с артистами дело имеешь. Они тебе какие хочешь чувства изобразят: и горе и радость, без проблем.
М-да… То, что вы не сидите, это не ваша заслуга, это наша недоработка — вот принцип, по которому живет Сухарев, и с этого пути его не свернешь. Евгений Васильевич тут же подтвердил мою мысль, заявив:
— Рестаев пока, конечно, сопротивляется, но это дело времени. Сосредоточимся, и он у нас как миленький… Расколем.
— А если все-таки это не он?
— Тогда сосредоточимся на Каретникове. Муж и любовник — это же азбука.
— Каретников не был любовником Костровой. Уварова мне об этом сказала совершенно определенно.
— И что? А вот народный артист… как его… — Сухарев покопался в тонкой еще стопочке протоколов и достал один листок. — Ага, Савицкий Станислав Сергеевич. Вот он, так же совершенно определенно, заявил, что Кострова и Каретников любовниками были. И кому верить?
Я подумала немного, вспоминая вчерашнее поведение Алексея. Сухарев терпеливо ждал.
— Нет, — покачала я головой, — не похоже. То есть я, конечно, могу и ошибаться, но то, как Каретников на нее смотрел, как он за водой бросился, как подал бутылочку… его поведение больше подходит человеку обожающему и служащему «даме сердца», так сказать, чем на… допущенного к телу.
— Хм. — В этот раз Сухарев почему-то ни спорить, ни укорять меня в излишнем романтизме не стал.
— Кроме косвенных, какие-нибудь улики против Каретникова есть?
Сухарев помолчал, пожевал губами, потом неожиданно признался:
— Там и косвенных-то кот наплакал. В любом случае мы с ним потолкуем, и очень серьезно. Когда проспится.
— В смысле?
— А ты не знаешь? Ему добрые друзья вчера дали выпить, чтобы стресс снять, да не рассчитали немного на нервах. Вот он со вчерашнего вечера в дрова. Его даже домой не потащили, в гримерке ночевать оставили.
— Уварова говорила, что с ним ее бойфренд остался, — сказала я. — Но про то, что они Каретникова напоили, не упоминала.
Сухарев снова быстро проглядел протоколы и ткнул пальцем:
— Олег Михайлович Стрелков. Про него речь?
Я кивнула и зачем-то добавила:
— Рестаев сейчас «Горе от ума» ставит. Стрелков Чацкого репетирует, а Каретников Молчалина.
— Угу. — Сухарев сделал короткую пометку на листке протокола. — Вот этот Чацкий и постарался. Каретников под утро проснулся, порывался куда-то бежать, так Стрелков в него еще бутылку водки влил. Без закуски.
— Он Каретникова не отравил, часом? — встревожилась я. — Понятно, он с самыми добрыми намерениями, но алкогольная интоксикация…
— Рощина, это же не детишки твои, балбесы-школьники, — перебил меня Сухарев, — это артисты. Народ закаленный. Приходилось мне бывать с этими товарищами в компании, так даже на меня произвели впечатление. Им бутылка водки — только для разогрева.
— Может, врача? — неуверенно предложила я.
— Зачем? Я сам глянул из дверей: спит на диване, бревно бревном. Все нормально у него, просто в полной отключке сейчас. Недееспособен. Если к вечеру не прочухается, придется его с собой забирать. В камере протрезвеет.
— Как-то это… такой удар по психике…
— Рощина, — Сухарев прищурился, — если ты вдруг не помнишь: мы не летучий отряд армии спасения, мы полиция. И расследуем особо тяжкое преступление — убийство. И Каретников этот — один из основных подозреваемых. А если он, по своей тонкой нервной организации, как проснется, еще бутылку водки примет? Мне его допросить надо, я не могу ждать, когда ему надоест нервы алкоголем лечить.
Я промолчала. С одной стороны, я осталась при своем мнении — если Каретников придет в себя за решеткой, это жестоко. С другой — Сухарев прав: ему свидетелей опрашивать надо, а если они все дружно в запой уйдут? Нет уж, действительно имеет смысл Каретникову в камере переночевать, по крайней мере, к утру протрезвеет.
Сухарев с сомнением посмотрел на меня, потом кивнул:
— Ладно, Рощина, если у тебя больше ничего нет — иди, займись делом. Хотя, минуточку! Ты карту памяти в камере поменяла? — Он требовательно протянул вперед руку, ладонью вверх.
— Евге-ений Васи-ильевич, — укоризненно протянула я, даже не делая попытки открыть сумку. — У вас же аппаратуры нет, посмотреть, что там. Я в офис вернусь, отдам Ниночке, она вам копию сделает. А я завтра к своему отчету приложу. Да и нет там наверняка ничего интересного. Вчера все здесь были.
— Договорились, жду до завтра, — Сухарев выразительно посмотрел на меня, — но если вдруг что… с любой мелочью сразу ко мне, поняла?
— А как же! Мы порядок знаем.
Евгений Васильевич еле заметно усмехнулся: не поверил, но комментировать не стал, только махнул рукой, отпуская.
Что ж, обязательные фигуры танца исполнены, теперь можно и делом заняться. Конечно, хорошо бы просмотреть протоколы уже опрошенных свидетелей, но Сухарев, хоть он ко мне и неплохо относится, сейчас не даст. Не привык он делиться информацией. Ладно, потом к ребятам подкачусь, они не откажут. Кстати… Я достала из кармана блокнот и первым делом записала коротко факты, которыми со мной поделилась говорливая Шурочка. Потом просмотрела план, который мы набросали с Гошкой, и огляделась вокруг.
— Вы напоминаете кошку, которая выбирает мышку пожирнее, чтобы позавтракать. — Голос, прозвучавший за моей спиной, был в меру насмешлив, в меру холоден и в меру дружелюбен. — Но вы не из полиции… кажется, Феликс назвал вас журналисткой.
Я медленно повернулась и растянула губы в вежливой улыбке:
— Да, я не из полиции.
— Уже хорошо. — Красавец Чацкий просиял такой же неискренней улыбкой и протянул руку: — Позвольте представиться, Олег Стрелков.
— Рита Рощина, — пожала я теплую сухую ладонь. — И спасибо за сравнение с кошкой. Я польщена. Не откажетесь стать первой мышкой?
Как Александра его назвала — «конфетка с начинкой»? Ну-ну, может быть. Вот только не уверена, что начинка мне нравится. Нет, внешне парень — мечта любой романтичной барышни: высокий чистый лоб, ярко-синие (настолько синие, что невольно закрадывается мысль о линзах) глаза, четко очерченные брови, идеальная фигура… Но, во-первых, я к таким красавчикам всегда относилась настороженно, а во-вторых, мне очень не понравился его взгляд — оценивающий и снисходительно-самодовольный.
— Первой мышкой? — Он слегка напрягся. — Не уверен, что я польщен.
— Ну, это было ваше сравнение, — пожала плечами я. — Я-то хотела просто поговорить.
— О чем? — Стрелков взмахнул пушистыми (и зачем мужику такая красота?!) ресницами и слегка изменил позу. Тонкий свитер на широких плечах натянулся, обрисовывая рельефную мускулатуру.
Я с недоумением уставилась на парня. Это что? Это он со мной флиртует, что ли? И как я на это должна реагировать? Судя по самодовольному виду Олега — растечься у его ног сиропной лужицей. Надо же, какая самоуверенность. Даже интересно, у него что, до сих пор ни одного облома не было?
— Ну, не о психологических проблемах синих китов, конечно. О вчерашних событиях.
— А-а… — Он сразу как-то потускнел. — Да уж, блин, события. Будете статью писать?
— Вопрос пока не решен, — честно ответила я.
— Дерьмо. — Теперь он смотрел мне в глаза, прямо и жестко. — Галя умерла, а вы будете ее нижнее белье на потеху публике перетряхивать.
— Трагически погибла известная в нашем городе актриса, любимица публики, — пожала я плечами. — Народ имеет право знать. А насчет перетряхивания белья — я же ничего придумывать не собираюсь. Если вы сами не начнете мне гадости о покойнице рассказывать, то с чего мне о ней что-то дурное писать?
— Ловко! — Кажется, в его голосе мелькнула капелька уважения. — Гадости не гадости — это все хренотень! Вы же просто не понимаете! Галка была сучкой, но не простой, не обычной. Она не только на сцене, она и в жизни все время играла. И чаще всего, зло играла. Вы про то, как она мужу звонила, слышали?
— Да. И я понимаю, что вы хотите сказать. Это действительно была плохая шутка. И как я понимаю, в этой истории театр был на стороне Андрея Борисовича. Многие ведь знали, но никто ему не сказал.
— Блин, а как бы вы сказали? Подойти к главному режиссеру — и так это, между делом: «Кстати, вы знаете, что это ваша супруга вам звонит и помоями вас обливает?» На это разве что наш эсэсовец способен, а я бы не смог, и остальные тоже. Вот и молчали все. Но Галка, я же говорю, она не просто сука, она была актриса. И поэтому ей многое прощалось.
— А ее взаимоотношения с Каретниковым?
— Да какие там взаимоотношения, блин! Лешка — тряпка, вот Галка ноги об него и вытирала. Пользовалась по назначению.
— Но он-то ее любил?
— Да черт его знает. Это не у меня надо спрашивать, я в этих любовях плохо разбираюсь. По мне, все просто: есть баба — есть секс. А Лешка романтик, он вечно напридумывает себе прекрасную даму — вот и любовь. Блин, главное, чтобы он в запой теперь не ушел!
— А он запойный? — поперхнулась я.
— Ну как сказать? — Олег проказливо улыбнулся, напомнив мне шкодливого мультяшного эльфа. Это выглядело так мило, что я, хотя Стрелков мне совсем не понравился, не смогла не улыбнуться в ответ. — Мы же тут все натуры творческие, ранимые, а окружающий мир — просто жесть! Артиста всякий обидеть может, и это надо как-то залакировать. Вот и спасаемся кто чем: секс, наркотики, рок-н-ролл. Ну и водочка, конечно, куда ж без нее, родимой. Не, так-то Лешка не сильно закладывает, по нашим меркам, так почти трезвенник, но к Галке он реально неровно дышал. Так что, кто знает…
— Зачем же тогда вы его вчера напоили?