— Почему дебильные? Они ведь, наверное, примерно то же спрашивали, что я у вас сейчас?
— Нет. Что я там считаю, кто мог Галину отравить, кто не мог, это их вообще не интересовало. Наоборот, мне сразу велели говорить только то, что я точно знаю. А что я знаю? Если бы я видел, кто Галине отраву в бутылку подливал, я бы и сам сразу сказал, без вопросов. А они начали спрашивать, кто где стоял, кто в каком порядке на сцену поднимался, кто из какой кулисы высунулся, кто поторопился поближе подойти, кто, наоборот, сразу подальше шарахнулся… У меня память не фотографическая, я ничего этого не помню. Сказал, что Галина с Шурой вдвоем на сцене были, а когда Галина воды попросила, Лешка из правой кулисы с бутылочкой выскочил… вот в самом деле, не идиот же он — собственноручно, при всем народе, Галину травить? Он же автоматически себя в первый ряд подозреваемых поставил! Я еще понимаю, если бы он сразу из этой же бутылочки глотнул и рядом с ней лег. Но сидеть, обсуждать траурные венки, а потом вдруг травиться?
— Какие венки? Станислав Сергеевич, вы очень невнятно рассказываете. Когда это вы с Каретниковым траурные венки обсуждали? Когда снимали стресс вместе с Олегом?
— Нет, конечно. Это было… — Он откинулся на спинку кресла и потер висок. — Это было, когда я с ментами уже пообщался и вернулся в гримерку. Лешка сидел там, уже хорошо пьяный, но еще соображал что-то. Он сочинял надпись для ленты на траурном венке. Венок он в интернет-магазине ритуальных услуг — есть у нас, оказывается, и такие — уже выбрал: основательный такой, еловые ветви и лилии, а надпись на ленте «Спи спокойно, дорогая Галя» ему не понравилась. Этим-то, в ритуальных услугах, все равно — что клиент закажет, то они и нарисуют. Вот Лешка и придумывал.
— То есть когда вы пришли, Каретников подбирал прощальные слова на траурный венок, — насторожилась я. — А на чем он писал?
— Ну, не пальцем же на столе. У нас у всех ежедневники есть, нам выдают, с логотипом театра. Вот в этом ежедневнике и писал. Я посидел с ним, предложил ему несколько вариантов: «Ты навсегда останешься лучшей», например, или: «Любимой женщине и великой актрисе», или просто: «Любимой», но Лешке все не годилось. Он хотел что-то такое, чтобы понятно было, каким виноватым он себя чувствует, что не уберег, не защитил… ну, я понял, что не особо там нужен, выпил с ним еще и ушел.
— А сам Каретников что придумал? Какие варианты?
— Да что он мог придумать! Черкал что-то, но пьяный ведь, наполовину в слезах, наполовину в соплях. Когда я уходил, там было что-то вроде «Прости меня, Галя», а до чего еще он додумался, я не знаю.
— «Прости меня, Галя…» — задумчиво повторила я. — Да, это хорошая надпись для траурного венка…
До сих пор, надо признать, все мои разговоры с артистами были очень интересными, но совершенно бесполезными. Савицкий же и Мартынова наконец поделились информацией, которая, несомненно, имела важное значение. Я даже задумалась, не вернуться ли мне в офис, чтобы поделиться ею со старшими товарищами. Но решила придерживаться плана и сначала заглянуть к директору театра. Тем более Гошки наверняка еще нет. Я посмотрела на часы, кивнула, соглашаясь со своим же решением, и решительно направилась к кабинету Феликса Семеновича.
Это помещение полностью соответствовало моему представлению о том, как должен выглядеть рабочий кабинет театрального деятеля. На стенах свободного места не было вообще — фотографии с дарственными надписями, афиши с автографами и без, плакаты, дипломы и грамоты в красивых рамочках… ими был обклеен даже большой шкаф для одежды. Сам директор сидел за роскошным полированным столом, украшенным сложными резными загогулинами, и рассеянно просматривал на большом экране стационарного компьютера какие-то документы.
— А, Риточка! Добрались и до меня наконец! — Он слегка приподнялся и вяло махнул рукой в сторону одного из стульев. — Присаживайтесь. А где вы курточку вашу сняли?
— В зрительном зале оставила. Не таскать же ее с собой, — ответила я, с удовольствием устраиваясь в удобном мягком кресле.
— Зачем же там? Это неудобно. В следующий раз заходите ко мне в кабинет — у меня шкаф вон какой большой. Специально для гостевых шуб поставили.
— А что такое «гостевые шубы»? Какой-то реквизит особенный?
— Нет, это именно шубы гостей, особо важных, разумеется. Когда по случаю премьеры, например, нас посещают ВИП-персоны, то я их приглашаю сюда. Посидеть перед началом спектакля, поболтать, коньячок продегустировать, рюмочку-другую. И верхнюю одежду они здесь, у меня оставляют. Сами посудите, не будет же ректор университета в общей очереди в гардероб толкаться.
— Ректор? — встрепенулась я. — А он что, часто в театре бывает?
— Да уж ни одной премьеры не пропускает, — сдержанно похвалился Феликс Семенович. — И на рядовой спектакль может заглянуть. Например, «Доходное место» очень любит, несколько раз смотрел. Очень милый, культурный человек.
— Минуточку! — Я начала торопливо листать блокнот. — А директор филармонии, Лосев, бывает у вас?
— А как же? — даже немного удивился Феликс Семенович. — Обязательно. Он, правда, только премьеры посещает…
— Как интересно. — Я наконец нашла нужную страницу. — А вот еще госпожа Завойтова? Господин Сударушкин? Валерия Барсукова?
Я называла фамилии, а Феликс Семенович старательно кивал, подтверждая:
— Да… Каждый месяц… Валерия Павловна нечасто нас балует, но уж пару раз за год… — А когда я замолчала, добавил: — Но зачем вам это? Разве они могут иметь какое-то отношение ко всему, что тут у нас случилось? Конечно, они, можно сказать, люди театру не чужие, Сударушкин даже помогает иногда, в меру сил, но с нашими внутренними делами они никак не связаны!
— Пока не знаю, — честно призналась я. — А с Костровой они были знакомы?
— Да. И с Галей, и с Андреем Борисовичем, вообще — со всей, так сказать, верхушкой. Но такое, так сказать, шапочное знакомство, не больше. Разве что, Анна Гавриловна, супруга ректора, со многими нашими общается — она дама светская, устроила что-то вроде салона для людей искусства. Но я не понимаю…
— Я сама не очень пока понимаю, — прижала я блокнот к груди. — Давайте о другом поговорим. Я тут пообщалась с людьми, услышала много интересного и, боюсь, немного запуталась. Понятно, что между артистами довольно сложные взаимоотношения, но логика все равно должна присутствовать. А как объяснить, например, то, что Савицкого, который своей неприязни к Костровой не скрывал и не скрывает, никто даже не упомянул в качестве подозреваемого?
— Да что ж тут объяснять? Они, конечно, артисты, но в основном порядочные люди, — не слишком внятно откликнулся Феликс Семенович. — Потому и молчат.
— И как это связано?
— Ну-у… Станислав действительно Галочку откровенно ненавидит… ненавидел. Понимаете, он привык к уважению, у него звание, почет. И вдруг какая-то, по его понятиям, пигалица, пусть и талантливая, начинает над ним демонстративно, принародно издеваться. Он, конечно, тоже не аленький цветочек, спуску ей не давал… в общем, их взаимоотношения — это непрерывная Сталинградская битва со спецэффектами. Как Андрей Борисович ни старался их помирить и подружить, ничего у него не получилось: Станислав Галочку ненавидит, Галочка его презирает, а массовка развлекается за их счет.
— Вот я и спрашиваю: ненавидит настолько, что даже на тот свет отправить готов? — уточнила я.
Феликс Семенович криво усмехнулся:
— Да откуда же мне знать? Но Станислав с большим удовольствием, я бы даже сказал вдохновенно, делился с народом своими мечтами, как он лично эту тварь, Галочку то есть, тихо отравит.
Я напряглась, а он, не обращая на меня внимания, продолжал:
— Или утопит. Или казнит через повешение на главной площади города. Или макнет в деготь, вываляет в вороньих перьях, привяжет к шесту и пронесет по центральной улице с последующим четвертованием все на той же главной площади. Жестокость способа обычно зависит от количества и градуса употребляемого перед этим напитка.
— Тогда мне тем более непонятно, как же так вышло, что никто не только всерьез не рассматривает его кандидатуру в убийцы, но и даже не упоминает о нем! Марину обсуждают, Андрея Борисовича, Светлану Мартынову, даже вас! А про человека, который покойницу ненавидел и откровенно мечтал собственными руками жизни лишить, никто не вспомнил! Почему?
— Поэтому и не вспоминают. Я же говорю: порядочные люди! А вдруг это действительно он? И что, закладывать его теперь? Нет, если в полиции сами докопаются, — это одно, а доносить на своего брата артиста как-то нехорошо…
— Странно у вас получается. То есть те, о ком охотно говорят и чуть ли не впрямую обвиняют, на самом деле вне подозрений? Вам самому не кажется, что это нелепо?
— Так ведь мы в театре, Риточка! Здесь играют, здесь логика не в чести, чувства важнее! А вообще, если честно, у нас каждый хоть разочек помечтал о том, как собственными руками придушит красу и гордость нашего областного театра!
— Жутковато звучит. По вашему мнению, любой, кто имел дело с Костровой, имел мотив для убийства? Вам не кажется, что вы разворачиваете передо мной слишком большой фронт работ?
— Хм. Я немного не это имел в виду. От мотива до реального убийства, согласитесь, довольно большое расстояние. Тем более отравление… если бы Галочку ударили, например, молотком в состоянии аффекта — это одно. Как бы ни страшно это звучало, такое может случиться с каждым. Но тут преступление продуманное, подготовленное — на такое не каждый способен.
— И у вас есть предположения, кто именно способен?
Он медленно покачал головой:
— Нет. Я, конечно, думал, да и конкуренты ваши, полицейские, немало времени на меня потратили. Честно говоря, утомили они меня изрядно, до сих пор в себя прийти не могу. Еще раз говорю, Галочку многие недолюбливали, но кто мог ее настолько ненавидеть, не представляю. Тем более так все нелепо… абсолютно бредовая смесь трагедии и фарса. Так что Андрея Борисовича смело можете вычеркивать — если бы он в каком-нибудь помутнении рассудка вдруг решил избавиться от супруги, он ни в коем случае не обставил это подобным образом. У Рестаева есть вкус и стиль.